Субстратная топонимия Русского Севера. IV. Топонимия мерянского типа

Министерство образования и науки Российской Федерации Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина

Рецензент: член-корреспондент РАН, д-р ист. наук В. В. Напольских

Составитель и научный редактор канд. филол. наук О. В. Смирнов

Субстратная топонимия Русского Севера. IV. Топонимия мерянского типа / А. К. Матвеев ; сост., науч. ред. О. В. Смирнов. – Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2015. – 313 с., ил., 21 карта.

Посмертная публикация не законченного А. К. Матвеевым исследования дорусских географических названий Европейской России – субстратной топонимии мерянского типа. Подготовлена к печати по материалам личного архива автора. Книга является четвертой частью монографии А. К. Матвеева «Субстратная топонимия Русского Севера» (первые три части опубликованы в 2001–2007 гг.).

Издание включает в себя этимологический анализ предположительно мерянских географических детерминантов и топооснов в субстратной топонимии исторических мерянских земель, карты с ареалами их распространения, теоретический очерк мерянской проблемы в контексте проблем происхождения субстратных географических названий Русского Севера, некоторые наблюдения о происхождении мери и мерянского языка.

Субстратная топонимия Русского Севера. IV. ТОПОНИМИЯ МЕРЯНСКОГО ТИПА

Некоторые результаты изучения предположительно

Общие соображения о происхождении мери и мерянского языка

От научного редактора

Александр Константинович Матвеев (1926–2010), выдающийся российский лингвист, член-корреспондент РАН, один из основателей топономастики в России, этимолог, специалист по финно-угорским языкам, значительную часть своей научной деятельности посвятил этимологическому исследованию топонимии северных областей России (Архангельская, Вологодская), объединяемых географическим понятием Русский Север.

С 2001 по 2007 гг. им написаны и опубликованы первые три части книги «Субстратная топонимия Русского Севера». Это фундаментальный труд, в котором нашла отражение научная методология региональных этимологических исследований в топонимии, разработанная А.К. Матвеевым и с успехом реализованная им на богатейшем материале многолетних полевых записей топонимов в Архангельской и Вологодской областях России.

Первая часть «Субстратной топонимии Русского Севера» (СТРС) содержит анализ топонимических формантов, их этническую интерпретацию и описание ареалов. Во второй части анализируются прибалтийско-финские и саамские основы субстратных географических названий Русского Севера. Это наиболее молодой, так называемый «верхний» пласт субстратной топонимии. При этом особое внимание уделено дифференцирующим основам, позволяющим различать

прибалтийско-финские и саамские по происхождению топонимы. Третья часть СТРС посвящена одной из самых трудных проблем топонимии Русского Севера – наследию исчезнувших древних финно-угорских языков, которые исторически не сохранились и объединены А.К. Матвеевым в понятие севернофинских. Итогом работы являются выявленные ареалы, карты былого расселения финских народов на территории Русского Севера и картина стратиграфии различных финно-угорских топонимических пластов. В особенности значимо убедительное доказательство наличия на Русском Севере саамского субстратного пласта, описание его диалектной принадлежности, границ между саамским и севернофинским топонимическими ареалами, а также обоснование родства севернофинских языков в первую очередь с саамскими и волжско-финскими диалектами.

Четвертую часть своего выдающегося труда по расшифровке топонимического наследия Русского Севера А.К. Матвеев дописать не успел. Это исследование должно было перекинуть своеобразный мостик с территории Русского Севера на земли Центральной России, раскрыть древнюю языковую связь финно-угорского населения этих территорий. Связующим звеном, по мнению А.К. Матвеева, служит топонимия мерянского типа, т.е. наследие мерянского языка и близких к нему диалектов, следы которых обнаруживаются в том числе и на Русском Севере [Матвеев 1996; 1997; 1998; 2006]. Безусловной ценностью незаконченной книги является предпринятое А.К. Матвеевым этимологическое исследование субстратной топонимии территории Центральной России: исторических мерянских земель (ИМЗ). Представленные в этом исследовании этимологии дают ценнейший материал для реконструкции мерянского языка и родственных диалектов.

В научном архиве А.К. Матвеева сохранился подробный план четвертой части «Субстратной топонимии Русского Севера» (СТРС IV), предисловие, законченные рукописи первых разделов, большое количество черновых материалов, в том числе списки топонимов для последующих глав, и обширная картотека. Написанные автором разделы СТРС IV представляют собой цельное и очень важное с научной точки 7

зрения исследование, подготовительные материалы также обладают научной ценностью. Уверен, что четвертая книга СТРС должна быть опубликована, ценнейший материал – введен в научный оборот с надеждой, что не завершенный А.К. Матвеевым труд будет продолжен его последователями.

Первая и непростая задача редактора – это определение состава и принципов публикации исследования, одна часть которого получила текстовое оформление, а другая представляет собой совокупность разного рода черновых записей. Прежде чем сформулировать принятые решения, необходимо описать состояние архивных материалов А.К. Матвеева по мерянской проблеме.

Состав архива А.К. Матвеева по проблеме летописной мери

Архив СТРС IV состоит из 11 основных и 10 дополнительных папок (с пометой доп. на обложке), 8 ящиков топонимической картотеки и 1 ящика библиографических карточек. Необходимые отсылки будем делать с помощью номера папки в основном (ниже осн.) или дополнительном (доп.) блоке материала. Нумерация папок составлена редактором.

Папки № 1-доп. и № 2-доп. озаглавлены: Краткий очерк мерянской топонимии (КОМТ). В них содержится 2 экземпляра распечатанного на принтере текста первых двух глав КОМТ, около 100 листов каждый экземпляр. На обложке папки № 1 под заголовком КОМТ – карандашная приписка: старый вариант. В папке № 2 содержится этот же текст с более поздними редакторскими правками. Оба варианта КОМТ открываются титульным листом, на котором значится: А.К. Матвеев. Краткий очерк мерянской топонимии, Екатеринбург, 2006 год. Из введения узнаем, что КОМТ должен был включать в себя 4 главы: 1. Введение, 2. Детерминанты мерянских географических названий, 3. Мерянские топоосновы, 4. Мерянская проблема в свете топонимических данных. В папках № 1 и № 2 содержатся только первые 2 главы. Главы 3 и 4 не обнаружены и, по всей видимости, не были написаны автором.

По неизвестным причинам А.К. Матвеев не стал публиковать КОМТ. В последующем подготовленные к печати первые две главы КОМТ легли в основу разделов 1.1–1.3 задуманной им четвертой части «Субстратной топонимии Русского Севера», а глава 3 КОМТ (Мерянские топоосновы) в СТРС IV получила нумерацию 1.4. Существенная часть текста КОМТ была опубликована в книге А.К. Матвеева «Ономатология» [Матвеев 2006: 162–221]. В СТРС IV эта часть текста автором включена не была.

Таким образом, первоначально А.К. Матвеев начал писать книгу о мерянской топонимии как отдельное издание, озаглавленное им «Краткий очерк мерянской топонимии». Судя по дате, первые две главы этой книги были оформлены им в 2005–2006 гг. Однако впоследствии профессор изменил свое решение. В 2007 г. была опубликована третья часть «Субстратной топонимии Русского Севера». Вероятно, замысел автора по мерянской проблеме изменялся, укрупнялся, в результате чего мерянская тема была положена исследователем в основу последующей четвертой части СТРС. Довольно существенно изменилась и планируемая нумерация, и структура и содержание глав задуманной книги. С 2008 по 2010 г. А.К. Матвеев продолжал работу над книгой о мерянской топонимии уже в новом формате. В основном эта работа была посвящена составлению словаря мерянских топооснов, который должен был сформировать раздел 1.4. СТРС IV. Параллельно в это же время А.К. Матвеев готовил к публикации книгу «Материалы по мансийской топонимии горной части Северного Урала» (полностью подготовив, увидеть издание он уже не успел). Работа над мансийским словарем – итоговой работой, вобравшей в себя результаты многолетнего экспедиционного сбора и проверки материала, – отодвинула исследование мерянской проблемы: на рукописной обложке СТРС IV автором зачеркнута дата предполагаемого выхода книги «2010» и поставлен год «2011».

В других дополнительных папках архива СТРС содержатся копии опубликованных научных работ А.К. Матвеева по мерянской проблематике, ксерокопии и выписки из работ других авторов, черновые материалы к написанной главе о мерянских терминах-детерминантах 9

(раздел 1.3. СТРС IV), черновая картотека топооснов от А до Я с перечнем топонимов для каждой из основ.

Папка № 1-осн. содержит 106 листов первых глав СТРС IV, частично напечатанных на принтере с рукописными правками, частично написанных рукой А.К. Матвеева. Оригинал текста начинается с титульного листа, на котором значится: А.К. Матвеев. Субстратная топонимия Русского Севера. IV, далее стоит подзаголовок: Топонимия мерянского типа, и внизу: Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2011. На последующих листах приведена краткая аннотация и Содержание с подробной нумерацией глав, разделов, подразделов и параграфов СТРС IV. В папке № 1 содержится полный текст Предисловия и разделов 1.1. Постановка вопроса, 1.2. Русская топонимия как источник сведений о мере и 1.3. Географические термины-детерминанты в субстратной топонимии исторических мерянских земель. Текст разделов 1.1–1.3 представляет собой существенно переработанный текст глав 1 и 2 КОМТ. К тексту приложены рукописные карты (12 листов).

Папка № 2-осн. содержит 198 рукописных листов раздела 1.4. Субстратные основы в топонимии исторических мерянских земель. Это словарь мерянских топонимических основ, скомпонованных по идеографическому принципу. Первые 56 листов – текст для чистового набора. Полностью написаны подразделы 1.4.1. Предварительные замечания; 1.4.2. Физико-географические объекты; 1.4.3. Флора. Основы внутри подразделов даются в алфавитном порядке. Чистовая часть рукописи обрывается в подразделе 1.4.4. Фауна на основе нуж-, нуш-‘щука’. Далее, после разделителя и до конца папки, идут черновые материалы – заготовки для словарных статей. Черновые материалы продолжают идеографическую классификацию материала: продолжение подраздела 1.4.4. Фауна; подразделы 1.4.5. Человек; 1.4.6. Жилье, хозяйство, быт; 1.4.7. Качества и отношения; 1.4.8. Основы широкого распространения с неясной семантикой. Каждая основа в черновых материалах представлена на одном или нескольких листах, на которых 10

выписаны предполагаемые топонимы с этой основой и дан сравнительный материал, чаще всего сопоставляемое марийское слово. Основы в черновых материалах внутри подразделов также разложены в алфавитном порядке. В некоторых случаях приложены листы с рукописными картами, иллюстрирующими распространение топонимов с данными основами (9 карт).

Взятые вместе, папки № 1 и № 2 основной части архива формируют цельную, законченную этимологическую часть работы, в которой представлен анализ мерянских детерминантов и словарь мерянских то-пооснов. Текст этих двух папок СТРС IV был в высокой степени проработан А.К. Матвеевым и подготовлен к печати, эта часть архива и составила основу данной публикации.

Папка № 3-осн. содержит предварительные материалы для раздела, который в Содержании папки № 1 (т.е. в «чистовой» части архива) обозначен как раздел 1.6. Иносубстратные элементы в топонимии ИМЗ. В этой папке приведена другая нумерация этого раздела «1.4.5.», что с очевидностью показывает: структура и нумерация глав книги А.К. Матвеевым менялась. В папке № 3 содержится некая старая нумерация, скорее всего, при подготовке последнего варианта книги к содержимому этой папки автор вернуться не успел. Материалы папки объединены по подразделам, но очень разнородны. Например, в материалах к подразделу Прибалтийско-финский адстрат на территории ИМЗ содержится: распечатанный на принтере текст соответствующего параграфа из «Ономатологии» [Матвеев 2006: 223–233], отрывки из предварительных вариантов этого же текста, дополнительные материалы в виде списков топонимов и рукописных карт с обозначением топонимов без пояснений, отдельные карточки с топонимами тоже без пояснений. Материалом к подразделу Предварительные замечания являются несколько карточек с набросками различных мыслей автора. Материалы к подразделам К проблеме марийского адстрата и К вопросу о «пермских» элементах в субстратной топонимии ИМЗ отсутствуют.

В папке № 4-осн. собраны разнородные предварительные материалы, которые были предназначены для раздела 1.5. Проблемы лингвоэтнической интерпретации субстратной топонимии ИМЗ. В большом количестве представлены различные варианты отрывков из «Ономатологии», а также черновики статьи «Мерянские дендротопонимы как лингвоэтнический индикатор», опубликованной в журнале Finnisch-ugrische Mitteilungen [см. Матвеев 2010]. Как и в папке № 3-осн., здесь содержатся отдельные заметки по теме раздела, не образующие единого текста. Из оригинальных рукописных материалов следует отметить: 3 рукописных листа, озаглавленные: Некоторые результаты изучения предполагаемых мерянских детерминантов; 5 рукописных листов с одной картой, озаглавленные: Выводы к 1 части, которые также содержат выводы относительно распространения отдельных детерминантов ИМЗ. В этой же папке (л. 7–32) обнаружены перечни и номера топонимов, которые обозначены на картах к разделу 1.3. Географические термины-детерминанты в субстратной топонимии исторических мерянских земель СТРС IV. Эти перечни мы публикуем вместе с картами из папки № 1.

Папка № 5-осн. озаглавлена: Материалы к 1.6. (словообразование, аффиксы). Это тоже старая нумерация, не соответствующая последней структуре СТРС IV. В папке собраны списки топонимов ИМЗ, иллюстрирующие различные топоформанты, не описанные в разделе 1.3. Они называются А.К. Матвеевым Топоформанты с неустановленной семантикой либо Топоформанты предположительно семантически идентифицированные или с неустановленной семантикой, например -Vма (-Vба), -Vсма, -Vша, -Vсша, -Vда, -Vта, -Vть, -Vс, -Vн(ь)га, -гуж, -(V)жма, -(V)шма, -(V)мса, -(V)мза, -ман, -хань и др. [V – обозначение любой гласной буквы, от лат. vocalis. – О.С.]. Списки топонимов в основном даны без пояснений. Из последней структуры СТРС IV подраздел с рассмотрением этих формантов был А.К. Матвеевым исключен.

Папка № 6-осн. озаглавлена: Топонимия мерянского типа на Русском Севере. Предварительные замечания. В действительности здесь собраны материалы не только к разделу 2.1. Предварительные замечания, но и к разделам 2.2. Свидетельства русской топонимии 12

и 2.3. Общая характеристика топонимии мерянского типа на Русском Севере. В основном это варианты отрывков из книги «Ономатология» [Матвеев 2006: 135–145 и 174–182], списки топонимов на Русском Севере с формантами -Vkca, -Vкша, -Vxma, -Vrda, соответствующие рукописные карты и рукописный текст, обозначенный как неопубликованный текст докторской диссертации А.К. Матвеева с анализом формантов -Vкса, -Vкша на Русском Севере.

Папки № 7, 8, 9-осн. содержат предварительные материалы соответственно к разделам 2.4. Вологодский регион, 2.5. Важский регион, 2.6. Среднеустьянский субрегион. В основном это списки топонимов, систематизированные по основам и формантам, без дополнительных пояснений. В папке № 8 содержится подробный план (на 2 листах) параграфа, озаглавленный: Важский ареал. В папке № 9 особую ценность представляют материалы экспедиций в Устьянский район (списки топонимов, характеристика объектов, пояснения к топонимам, списки диалектных слов) и карты с обозначением топонимов.

Папка № 10-осн. озаглавлена: Заключение. В действительности здесь собраны предварительные материалы к разделам 2.7. Другие территории и 2.8. Мерянский и севернофинские языки. В основном это распечатки отрывков из «Ономатологии». Есть 3 листа оригинального рукописного текста под заголовком «Меряноиды на русском Северо-Западе» о топонимии, близкой мерянской, на территории Тверской и Новгородской областей, в частности о тверских озерах на -дро. Особую ценность представляет рукописная таблица на 48 листах с сопоставлением топонимов (в алфавитном порядке основ) по 4 регионам: ИМЗ, Костромской край, Вологда с Кубенским озером, Поважье со среднеустьянским микроареалом.

Папка № 11-осн. озаглавлена: Карты. Сокращения. В действительности здесь в основном варианты карт, которые представлены в «Ономатологии». Оригинальные карты СТРС IV находятся непосредственно в папках, относящихся к тем или иным разделам книги. Собраны заготовки для библиографии в виде распечаток из различных статей А.К. Матвеева по мерянской проблематике и других частей СТРС.

Ввиду того, что черновые материалы, содержащиеся во всех папках, кроме папок № 1-осн. и № 2-осн., не формируют цельного текста и требуют дополнительной научной обработки и анализа, мы не публикуем их в этом издании. В будущем использование нами материалов «черновой части» архива СТРС IV будет сопровождаться соответствующими ссылками на этот архив.

В данной публикации сохраняется последовательность представления материалов, сформированная А.К. Матвеевым.

Чистовой авторский текст СТРС IV открывается листом Содержание в том виде, в котором оно приведено А.К. Матвеевым в самом начале материалов папки № 1 основного блока архива. По всей видимости, это самый последний авторский вариант структуры СТРС IV. В некоторых случаях отсылки автора по тексту к тем или иным главам не соответствуют нумерации авторского Содержания, сохраняя некоторые элементы прежней структуры, тогда мы сохраняем оригинальный текст, но делаем соответствующие примечания. Чистовая часть источника заканчивается подразделом 1.4.4 (л. 56 папки № 2-осн.).

При публикации чистовой части в максимальной степени сохраняется оригинальный авторский текст. Исключением являются способы подачи значений слов, ссылок на литературу и сносок. Эти атрибуты научного текста приведены к единообразию: значения слов даются в одиночных кавычках ‘…’, ссылки на литературу – в квадратных скобках […], авторские сноски обозначаются звездочками (*, **) и даются в конце страницы. К единообразию приведены также все сокращения и ссылки на источники. В чистовой части текста А.К. Матвеев последовательно выделяет курсивом топонимы, лексемы, части топонимов, звуки. Этот принцип подачи материала сохранен.

Примечания редактора имеют сплошную нумерацию, отмечаются арабскими цифрами и приводятся после основного текста. Частные дополнения и поправки редактора даются в угловых скобках. Редакционная правка применялась только для устранения явных ошибок

и неясностей (например, «в ‹поза›прошлом веке» – о XIX в.). Для сохранения единства с СТРС II и СТРС III основной текст СТРС IV дополнен алфавитным перечнем топонимов с указанием страниц книги, на которой они этимологизируются или упоминаются.

Карты, на которые содержатся ссылки по тексту, из папок № 1-осн. и № 2-осн. архива СТРС IV публикуются в конце книги вместе с перечнями топонимов, обозначенных на этих картах (были обнаружены в папке № 4-осн.).

Публикация черновых материалов СТРС IV (л. 57–198 папки № 2-осн.) осуществляется иначе. Здесь выдерживаются принципы публикации архивных материалов. Это выражается в том, что вводится нумерация листов архивного материала и содержание каждого листа публикуется с указанием номера последнего (он приводится в угловых скобках перед текстом, расположенным на этом листе). Как и в чистовой части, мы старались в максимальной степени сохранить оригинальный авторский текст. Все добавления от редактора, например, опущенные в черновике обозначения языка при иноязычных лексемах, даются в угловых скобках: «‹~ Мар.› туп ‘спина’, ‘оборотная сторона’ [СМЯ 7: 265]». Как и в чистовой части, мы сохраняем принцип подачи: значений слов – в одиночных кавычках, топонимов и сравниваемых лексем – курсивом, а ссылок на литературу – в квадратных скобках. Эти элементы приведены к единообразию.

Как правило, лист черновых материалов начинается с обозначения топоосновы, а рядом с ней А.К. Матвеев обычно размещал соответствующую марийскую лексему. В данном издании применяется следующая схема: топооснова ставится на ту же строку, что и номер листа, в позицию заголовка (в центре, полужирным шрифтом), а марийское соответствие – строкой ниже.

‹~ Мар.› туп ‘спина’, ‘оборотная сторона’ [СМЯ 7: 265].

Далее на листе рукописи обычно приводится перечень топонимов. При воспроизведении этого перечня сохраняется порядок следования названий, авторская нумерация топонимов, авторские условные обозначения, ссылки на источники, а также та детализация привязок топонимов, которая приведена в черновых материалах. Это относится, например, к обозначениям районов, местностей (уездов), к гидрографическим цепочкам, например: на > Нельша > Нея (Костр). Знак «>» в практике топонимического описания означает «впадает», т.е. топоним на является рекой, которая впадает в реку Нельша, которая, в свою очередь, является притоком реки Нея.

При публикации черновых архивных материалов унифицирована и выверена система знаков для обозначения привязок и ссылок на источники. Привязка к областям и районам (местностям) дается в круглых скобках, ссылки – в квадратных (в оригинале то и другое может даваться в круглых скобках, либо вообще без скобок). Сокращения названий областей и видов объектов приведены к единообразию с чистовой частью рукописи. Ряд обозначений районов (местностей) и ссылок на источники из черновых материалов не расшифровывается однозначно, например: «Уница, р. близ Ростова и оз. Неро (Шулец. вол.) [Титов; Горюнова]». Такие обозначения не включены в список сокращений и приводятся так, как они обозначены в черновых материалах автором, чтобы оставить читателю возможность собственного прочтения. Как видим, ссылки на источники в черновых материалах зачастую даются неполно (без указания на год издания и на страницу) и сокращенно. При отсутствии однозначного прочтения географических помет и ссылок на источники редакция сохраняет оригинальный текст черновика.

Там, где в целях прозрачности и единообразия подачи материала нумерация топонимов, условные знаки и обозначения языка добавлены редакцией, эти добавления приводятся в угловых скобках, например:

8. Кукшинга, н. п. на р. ^х > Вочь > Вохма [Кузнецов 1910: 65]. ‹9.› Кукшево, с. (Ряз) [Там же: 125].

‹~ Мар.› кукшо, горн. кукшы ‘сухой’ [СМЯ 3: 108];

Это значит, что после топонима, обозначенного А.К. Матвеевым цифрой 8, на этот лист внесены еще 3 топонима, но уже без нумерации, условный значок «~», обозначающий лексическое соответствие, и сокращенное название языка соответствия «мар.» добавлены редакцией.

Необходимо иметь в виду, что не все топонимы, перечисляемые автором в черновых материалах под той или иной основой, действительно иллюстрируют эту основу и должны были бы попасть в чистовую часть. Это черновые перечни, скомпонованные по формальному признаку и подлежащие дальнейшему структурному и этимологическому анализу, в ходе которого часть приводимых топонимов, скорее всего, была бы выбракована. Публикаторы идут на ощутимый риск, издавая черновые материалы, поскольку это может привести к справедливой научной критике относительно некоторых этимологических позиций. Однако публикация этой части книги необходима для придания цельности и относительной завершенности работы А.К. Матвеева над словарем мерянских топооснов – на тот момент, когда она остановилась навсегда. Относительно же будущих исследователей мерянской проблемы – надеемся на их объективность и справедливую оценку первичных наблюдений А.К. Матвеева, содержащихся в архиве СТРС IV.

Важно также другое. Публикация черновых материалов позволяет зримо представить исследовательскую «кухню» автора, этап обдумывания проблемы. Данная публикация представляет ценность как источник, раскрывающий методологию научной работы выдающегося русского финно-угроведа и этимолога А.К. Матвеева.

Редакция благодарит кафедру русского языка и общего языкознания УрФУ за произведенный первичный набор текста КОМТ,

который был нами отредактирован и приведен в соответствие с чистовым текстом папок № 1-осн. и № 2-осн. СТРС IV.

Мы выражаем благодарность Вячеславу Марадудину, подготовившему к печати топонимические карты.

Особые слова благодарности хочется сказать протоиерею Олегу Владимировичу Вострикову, на кандидатскую диссертацию которого А.К. Матвеев часто ссылается по тексту СТРС IV. Один из самых талантливых учеников профессора Матвеева, О.В. Востриков – единственный из них, кто в своих трудах касался мерянской проблематики. Именно на его суд был прежде всего представлен подготовленный нами текст книги.

Мерянская линия А.К. Матвеева

Мерянская тема была лично дорога Александру Константиновичу Матвееву. Ученый принял постановку проблемы мерянского субстрата в русском языке от своего старшего друга – петербургского профессора Александра Ивановича Попова. Позднее А.К. Матвеев писал: «Наиболее интересными в концепции А.И. Попова являются, пожалуй, мысли о вымерших неизвестных языках Севера, выраженные не всегда четко, иногда противоречащие друг другу, но совершенно по-новому освещающие проблему. Если суммировать, то главное в этом то, что в субстратной топонимии Севера есть значительный слой, оставленный центральными финно-уграми (мерей), занимавшими в языковом отношении особое место, но во многих отношениях близкими к саами. <…> Эти идеи, сформулированные А.И. Поповым, весьма плодотворны» [1999, архив А.К. Матвеева].

Обладая в высшей степени системным стратегическим мышлением, А.К. Матвеев годами готовил плацдарм к наступлению на мерянскую проблему по всем правилам военного искусства. Личная картотека по теме включала не одну тысячу выписок. Мне посчастливилось приобщиться к этой работе. Александр Константинович был необычайно щедрым научным руководителем, который не боялся отдавать заветные темы в еще не окрепшие руки (это не исключало строгости научного руководства: свою первую этимологическую статью о происхождении русского диалектного слова сорьез ‘хариус’ я перерабатывал не менее 19

десяти раз). Так вот, однажды он предоставил мерянскую картотеку, свой многолетний заветный труд, в распоряжение автора этих строк, тогда еще студента, надеясь найти в нем верного продолжателя. На этой основе взошла кандидатская диссертация «Финно-угорские лексические элементы в русских говорах Волго-Двинского междуречья» (1979), в которой, в частности, рассматривалась и проблема мерянского субстрата в русском языке.

К сожалению, дальнейшее сотрудничество не состоялось, жизнь распорядилась иначе, но А.К. Матвеев, не оставляя других многочисленных направлений своей научной деятельности, постоянно продолжал работать над мерянской темой. Подготовленное к печати издание, которое сейчас передо мной, – это видимая часть того айсберга, который вырос многолетними трудами выдающегося лингвиста.

Читая четвертую часть монографии «Субстратная топонимия Русского Севера» с подзаголовком «Топонимия мерянского типа», я думаю о принципах работы А.К. Матвеева.

В отличие от многих этимологов, он предпочитает серьезные, детальные оговорки к любому предположению, заранее оговаривает все возможные контраргументы, тщательно их взвешивая и оценивая. Каждая этимологическая версия А.К. Матвеева прошла длительную авторскую правку и переработку. Это следствие его исключительной требовательности ко всему, что он делал, но дело не только в этом. Это также следствие огромной фактографической базы, которую Александр Константинович создавал в течение многих десятилетий, базы, не позволяющей пленяться блестящим, но односторонним решением. Во многом его исследовательский метод определяется совершенно уникальным по длительности и интенсивности опытом полевой работы, которому трудно найти аналог в отечественной лингвистической науке. С 1955 г. он ежегодно выезжал в поле, сначала в одиночку, а затем во главе лингвистических экспедиций, основал целую «полевую школу» топонимических исследований и уникальную картотеку Топонимической экспедиции – фундамент многочисленных научных трудов кафедры русского языка и общего языкознания Уральского госуниверситета. Великолепный

фактограф, он создал лучшие топонимические картотеки по территориям Русского Севера и Урала, он первым среди топонимистов начал серьезнейшим образом разрабатывать и создавать формализованные топонимические картотеки. Итоговые работы А.К. Матвеева, в том числе СТРС IV (пусть эта монография и осталась незаконченной), представляют собой результат многолетних «квадратно-гнездовых раскопок», не оставляющих оппонентам серьезных шансов на оспаривание тщательно обоснованных выводов.

Гиперкорректность А.К. Матвеева по отношению к науке сказалась в принципиальном отказе ученого от построения глобальных лингвистических теорий «объяснения всего». Это не значит, что Александр Константинович Матвеев не умел «летать» (карьера ученого началась в авиационном училище, может быть, отсюда его способность к видению всей сложности и многогранности научной проблемы «с высоты», с учетом огромного количества связей и зависимостей), но для него блестящие гипотезы никогда не были самоцелью.

Работы А.К. Матвеева представляют огромный интерес с методологической точки зрения. На базе СТРС IV, чрезвычайно насыщенного полемикой издания, можно было бы создать обширное методологическое и методическое пособие. Вот несколько методов, которые в результате многих лет работы Александр Константинович Матвеев ввел в топонимические исследования: метод тотального накапливания архивного и полевого материала, метод многократной перепроверки гипотезы, метод топонимического моделирования. В то же время Александр Константинович был свободен от формального следования одному или даже нескольким методам исследования (свойство выдающегося ученого). Потрясающая эрудиция и столь же потрясающая интуиция позволяли ему каждый раз начинать исследование той или иной лингвистической проблемы путем свободного движения мысли. Методы, добытые собственными «потом и кровью», профессор Матвеев с легкостью дарил своим ученикам, которые со временем создавали на этой базе целое научное направление (так появились, например, в Уральском университете научные группы по образной номинации, по идеографии). И всегда 21

А.К. Матвеев выбирал проблемы, которые были ему лично интересны, потому-то он и мог зажигать этим интересом своих учеников, создавая каждый раз творческий коллектив единомышленников.

Какие бы исследования мерянской темы ни предпринимались в дальнейшем (а интерес к этой теме в последние годы растет), монографию А.К. Матвеева «Топонимия мерянского типа (СТРС IV)» невозможно будет игнорировать. Фронтально собранный архивный и полевой материал, тщательный учет всего, что было когда-либо написано по данной теме, фронтальная этимологическая проверка собранного материала по всем доступным лексикографическим источникам, предпринятые автором публикуемого исследования, а главное, связующая факты обоснованная идея обеспечат этому исследованию приоритет в науке и авторитет в среде нынешних и будущих поколений лингвистов.

Автограф титульного листа монографии А.К. Матвеева (папка № 1-осн. СТРС IV, л. 2)

Приводимый ниже план-замысел А.К. Матвеева был помещен перед основным текстом рукописи. Он отражает последний, самый поздний вариант нумерации частей и глав СТРС IV (папка № 1-осн. СТРС IV, л. 5–7).

Содержание

Предисловие

Территория Русского Севера (РС) – современных Архангельской и Вологодской областей – в древности заселялась из регионов Фенноскандии, Межозерья, Северного Урала, Прикамья, а также из ВолгоОкского междуречья (ВОМ) и Костромского края (КК), причем миграции происходили неоднократно и в них участвовали многие племена, прежде всего, насколько известно, финские. Побережья главных рек РС – Северной Двины, Онеги, Мезени – осваивались в первую очередь, а едва ли не важнейшими были миграции из бассейна верхней Волги. Определенную роль в этих передвижениях играли и меряне – древние насельники значительной части Волго-Окского междуречья – а также родственные с ними другие волжско-финские племена. Эти миграционные процессы должны были, естественно, отразиться и в субстратной топонимии РС.

Благодаря исследованиям археологов, длительные этнокультурные связи ВОМ-КК и РС прослеживаются достаточно хорошо [Брюсов 1952; Фосс 1952; Андреева 1987; Рябинин 1997 и др.]. Намного меньше известно об этноязыковых связях мерян с древним населением РС.

Нельзя сказать, что этот вопрос совсем не привлекал внимание ученых. Уже первые исследователи мерянской проблемы считали, что меряне жили не только на территории исторических мерянских земель

(ИМЗ), но и значительно севернее. Археолог А.С. Уваров проводил границу Мерянской земли от верховьев Шексны и южной части Кубенско-го озера, далее по реке Сухоне, а затем к костромским рекам Меже и Унже [Уваров 1871: 646]. Т.С. Семенов считал, что мерянские названия распространены вплоть до Сухоны в Вологодском, Кадниковском, Никольском и Тотемском уездах Вологодской губернии [Семенов 1891: 251]. С.К. Кузнецов еще больше расширяет мерянский ареал к северу и востоку, проводя северную границу мерянских названий по Сухоне, затем по Северной Двине до устья Тоймы, а оттуда к Сольвычегодску и реке Сысоле вплоть до Вятской губернии [Кузнецов 1910: 93]. Эти соображения не были лишены некоторых оснований, но они не подтверждались сколько-нибудь убедительными фактами, так как этимологии топонимов в подавляющем большинстве случаев были ошибочны.

Других ученых больше интересовали интеррегиональные связи географических названий. Еще Д. Европеус в ‹поза›прошлом веке указывал на многочисленные черты сходства топонимии ВОМ и РС [Евро-пеус 1868; 1874]. Позднее сопоставлениями такого рода занимались Б.А. Серебренников [Серебренников 1955] и Е.М. Поспелов [Поспелов 1967; 1970]. Сравнивая гидронимию ВОМ и РС, эти исследователи, однако, не касались мерянской темы. Их труды имели иную направленность, тем не менее способствуя выявлению общего фонда в названиях рек ВОМ и РС. Единственным ученым, который специально, правда, очень кратко, рассматривал мерянскую проблему на фоне топонимии более северных территорий, был финский лексиколог Я. Калима [Ka-lima 1941; 1942].

Установив ряд соответствий между топонимами Карелии, РС и КК (Шелтозеро, Шокша и др.) и убедившись в том, что такие названия нельзя считать прибалтийско-финскими, Калима выдвинул «мерянскую» теорию, считая, что древними насельниками КК были меряне. Согласно теории Калимы, русские, освоившие сперва территорию мери, перенесли затем часть мерянских наименований в Карелию и на РС, причем в этом процессе могли принимать участие и меряне, переселявшиеся вместе с русскими [Kalima 1946: 127].

В концепции Калимы многое вызывает возражения, особенно тезис о массовом переносе мерянских названий русскими или самими мерянами, хотя транспортация отдельных топонимов и даже фрагментов топонимической системы могла иметь место. Есть сомнение и в целесообразности употребления термина «мерянский» по отношению к названиям такого рода, поскольку еще надо доказать, что наименования типа Шелтозеро, Шокша именно мерянские. Специалисты единодушно отвергли «мерянскую» теорию Калимы (см., например, [Nissilä 1967: 98–99]), но в ней, как представляется сейчас^*, был элемент научной истины (см. 2)¹.

Выборочные сопоставления топонимов ВОМ, КК и РС можно найти также в кандидатской диссертации О.В. Вострикова, посвященной финно-угорским заимствованиям в русских говорах КК [Востриков 1979]. Несколько севернорусских параллелей мерянским географическим названиям приводит в своей монографии О.Б. Ткаченко [Ткаченко 1985: 5].

Сопоставление топонимических материалов показало, что между географическими названиями ВОМ-КК и РС имеются многочисленные соответствия. Это дало основание использовать верхневолжскую топонимию при интерпретации географических названий РС, а топонимию РС при анализе верхневолжских. Тем самым два мощных массива родственных топонимов на смежных территориях создали в своей совокупности уникальную базу для сопоставительного и лингвогеографического анализа, а в конечном счете и для этимологической интерпретации субстратных названий, намного увеличивая ее возможности.

Четвертая часть монографического исследования субстратной топонимии РС (СТРС IV) посвящена тем географическим названиям

этого региона, которые надежно не интерпретируются из прибалтийско-финских, саамского и пермских языков либо объясняются из них только частично, но имеют параллели в субстратной топонимии ВОМ и КК, т.е. в топонимии исторических мерянских земель, или имеют дифференцирующие соответствия в волжско-финских языках. Это обусловливает необходимость первоначально обратиться к субстратной топонимии ИМЗ и определяет структуру четвертой части монографии. Первый раздел (1) посвящен субстратной топонимии ИМЗ, т.е. географическим названиям «центральной» мери и лингвистически близких к ней других финнов, обитавших в ВОМ, а также мерянским топонимам КК, по-видимому, территории более поздней мерянской миграции. Во втором разделе (2) потенциальные мерянизмы субстратной топонимии РС сопоставляются с субстратными топонимами ИМЗ. Поскольку эти топонимы РС могут восходить к разным источникам и далеко не все из них могут считаться собственно мерянскими, их совокупность в целом именуется топонимией мерянского типа. Таким образом, название «Топонимия мерянского типа» указывает только на то, что на территории РС выявлены географические наименования, близкие мерянским топонимам ИМЗ или даже тождественные им. Вопрос о том, можем ли мы считать их собственно мерянскими или принадлежащими каким-либо родичам мерян, решается в зависимости от анализа всего комплекса имеющихся фактов, засвидетельствованных на той или иной микротерритории.

В заключении (3) обобщаются основные результаты исследования. В приложениях приводятся библиография, сокращения, карты, список топонимов.

Территория России складывалась в течение многих столетий. В ходе своего продвижения на новые земли древние русичи встречались с разными народами. В одних случаях этнические контакты не приводили к обрусению и местное население сохраняло свой язык и этническое самосознание; в других – оно полностью растворялось среди русских. Это прежде всего относится к древним финским народам центральной части России и Русского Севера. Здесь у многих русских финские корни.

Из вымерших финских народов центральной России наиболее значительным и известным была меря. Споры об ее этнической принадлежности продолжаются до сих пор, насчитывая уже полтора столетия. Мало кто сомневается в финских истоках мерянского этноса. Но была ли меря волжско-финским народом, находилась ли в близком родстве с прибалтийскими финнами или являлась каким-то особым промежуточным финским этносом – об этом идет дискуссия.

Благодаря археологическим раскопкам достаточно хорошо известен образ жизни и хозяйствования мери, а также этапы развития

мерянского этноса и его обрусения^*. Большинство археологов считает мерю сильно расчлененным в этническом и диалектном отношениях волжско-финским или прибалтийско-финско-волжско-финским народом. От лингвистов, изучающих сохраненные русским языком реликты мерянской речи, зависит окончательное решение вопроса.

Мерянская проблема сводится к двум основным задачам – определению места мери и ее языка среди финских народов и языков и установлению территории ее расселения.

Решение первой задачи зависит прежде всего от количества и качества лингвистических источников, а также адекватности принципов и методов исследования. Начиная с XIX в., в качестве основного источника информации о мерянском языке использовалась субстратная топонимия, распространенная на территории исторических мерянских земель. Однако даже самые осведомленные и методически подготовленные исследователи имели в своем распоряжении относительно небольшой и не всегда качественный материал. Отсюда и противоречивые суждения.

Если не учитывать явно ошибочную «угорскую» теорию Д. Ев-ропеуса [Европеус 1868; 1874], то, как правило, меря считается финским племенем, но спектр взглядов велик: от сближения мери с марийцами в трудах Т.С. Семенова [Семенов 1891], С.К. Кузнецова [Кузнецов 1910], М. Фасмера [Vasmer 1935], до объявления ее прибалтийско-финским племенем, населявшим земли рядом с летописной весью

(вепсами), в небольшой статье А.Л. Погодина, богатой идеями, но не фактами [Pogodin 1933].

Источники другого рода – русские диалектные и арготические слова предположительно мерянского происхождения – анализирует в своей монографии О.Б. Ткаченко [Ткаченко 1985]. Дополнив их некоторыми топонимическими материалами, он восстанавливает на этой основе систему мерянских фонем, фрагменты морфологии и даже воссоздает краткий мерянский текст. О.Б. Ткаченко вслед за П. Равилой [Ravila 1937; 1938] отвергает предположение М. Фасмера и его предшественников о тождестве или близком языковом родстве мери и марийцев. Принимая тезис о промежуточном положении мерянского языка между волжско-финскими и прибалтийско-финскими языками, уже достаточно утвердившийся в науке [Попов 1974; Востриков 1979; Добро-домов 1980], он, однако, приходит к выводу об особенной близости мерянского к прибалтийско-финским и мордовским языкам [Ткаченко 1985: 185, 189].

Таким образом, в проблеме лингвоэтнической идентификации мерянского языка альтернативу создают прежде всего труды и позиции М. Фасмера и его предшественников, сближавших языки мери и марийцев, и О.Б. Ткаченко, считающего мерян в языковом отношении близкими родственниками прибалтийских финнов и мордвы. Однако попытку О.Б. Ткаченко привлечь в качестве источника изучения мерянского языка лексические заимствования трудно признать доказательной из-за разнородности фактов и некритического отношения к ним. Перспективнее все же анализ географических названий: они несравненно многочисленнее^*, системнее, точно привязаны географически и легче распознаются как мерянские. Методика изучения субстратных топонимов тоже достаточно хорошо разработана. Поэтому можно надеяться, что по завершении сбора топонимического материала проблема лингвоэтнической

^* Ср. мнение С.Л. Николаева о фактическом отсутствии в говорах ВолгоКлязьминского междуречья финно-угорских лексических заимствований [Николаев 1994: 47]. В действительности они все-таки есть, хотя и в небольшом количестве (ср., например, вёкса ‘озерный сток’).

идентификации мерянского языка будет решена. При этом и достоверно установленные мерянизмы русских говоров и арго, а также трудно интерпретируемых антропонимов найдут^* свое место в процессе его реконструкции.

Но этот путь реализуется только в том случае, если будет надежно верифицирован весь топонимический и лексический материал, имеющий отношение к данной проблеме, а также учтена русская адаптация; если будет решительно отброшен автохтонистский тезис о том, что на территории исторических мерянских земель все звучащее не по-русски должно считаться мерянским по происхождению, и будут, соответственно, разработаны приемы отделения мерянского от немерянского; если, наконец, будут учитываться диалектная дробность мерянского языка и глубокая архаичность мерянских форм, которые приходится сопоставлять с фактами современных финских языков, т.е. если будет соблюдаться принцип историзма.

Вторая задача – установление границ расселения мери – решается по историческим и археологическим сведениям, данным русской этнотопонимии и результатам анализа собственно мерянских топонимических реликтов. Именно в этом отношении наиболее многообещающи контакты исторической и лингвистической наук, которые объединяются на единой базе – картографировании – и тем самым корректируют и направляют совместные поиски. Сейчас такая возможность открывается и в районах, расположенных далеко к северу от очерченных ранее границ расселения летописной мери, поскольку археологические находки мерянского типа обнаружены близ Белого озера и на Ваге [Финно-угры и балты: 65, 70].

Летописная меря населяла Волго-Окское междуречье и Костромской край, иногда в совокупности называемые историческими мерянскими землями, к которым относят современные Владимирскую, Ивановскую, Ярославскую области, восточные районы Московской

и Тверской, а также западную часть Костромской^*. При установлении ареала расселения мери исследователи основываются на исторических сведениях, извлеченных из русских летописей, археологических материалах, а также на распространении этнотопонимов, содержащих этноним меря (см. 1.2.1). Исторические, археологические и этнотопоними-ческие сведения о расселении летописной мери в целом согласуются и дополняют друг друга. Заметим только, что костромская меря считается вторичной по отношению к «центральной» (ростово-суздальско-ярославской) [Рябинин 1986: 118].

Этот раздел монографии (1) посвящен тем субстратным географическим названиям на территории ИМЗ, которые с достаточным основанием могут считаться мерянскими. Его конечная цель – выявить и проанализировать основной корпус мерянской топонимии, т.е. наиболее показательные и частотные наименования, подготовив тем самым почву для сопоставления субстратных названий ИМЗ (ВОМ-КК) с субстратной топонимией РС. Но в процессе изучения топонимии ИМЗ приходилось рассматривать и некоторые географические наименования, принадлежность которых к мерянским спорна или вообще должна быть отвергнута. Как правило, однако, эти названия восходят к языкам, территориально смежным с мерянским и находящимся с ним в той или иной степени родства.

Предпринятая разработка мерянской темы ни в какой мере не претендует на сколько-нибудь окончательные выводы: речь идет о сложной проблеме, в решении которой неуместны торопливость и амбициозность. К тому же, автор давно убедился в том, сколь ограниченные возможности, несмотря на все свое значение, открывают для исследователя вымершего языка субстратные топонимы и заимствованные

диалектизмы, а других источников, как известно, мерянский язык не оставил. Поэтому речь может идти только о реконструкции некоторых фрагментов мерянского языка, прежде всего фонетических, словообразовательных и лексических. Именно по этой причине автор старался включить в книгу лишь наиболее показательные факты, оставляя проницательности будущих интерпретаторов многочисленные, но пока неясные явления. Естественно, что автора никогда не оставляло стремление в какой-то степени способствовать решению проблемы лингвоэтнической принадлежности мери, тем не менее главную цель своей работы он все-таки видел в выявлении доказательных связей субстратной топонимии РС и географических названий ИМЗ.

О мерянах, их хозяйстве, образе жизни, культуре известно не так мало, но, высоко оценивая многолетние труды историков и археологов и учитывая их общие выводы, автор, однако, остается неизменно приверженным принципу чисто лингвистической интерпретации материала. Поэтому в книге рассматривается только лингвистический аспект мерянской проблемы. Напротив, в своих выводах автор неизбежно выходит на историческую и этногенетическую проблематику. Это неудивительно, поскольку язык, особенно в древности – важный атрибут этноса. Автор понимает односторонность такого подхода, но полагает, что в настоящее время целесообразен именно этот путь к истине. Комплексные исследования, необходимые для решения столь сложных проблем – дело исследователей будущего. Сейчас же важнее последовательно и доказательно представить факты одного порядка.

Автор не видит необходимости возвращаться к вопросу об этапах в изучении мерянского языка: соответствующие сводки можно найти в трудах М. Фасмера, О.В. Вострикова, А.И. Попова, О.Б. Ткаченко и других исследователей. Однако, справедливости ради, нельзя не упомянуть о значении этимологических разысканий ныне почти забытых первых исследователей мерянской топонимии, особенно Т.С. Семенова и С.К. Кузнецова. Многое в работах М. Фасмера восходит к их трудам^*.

Подчеркнем также значение наблюдений А.И. Попова для решения мерянской проблемы. Некоторые его замечания, например, об общих чертах мерянского и саамского языков [Попов 1974: 26], заслуживают пристального внимания. Методическая сторона также многократно освещалась в научной литературе как автором (см. СТРС I, 58–100), так и другими исследователями. Поэтому и она не требует здесь особого рассмотрения.

Источники работы разнообразны. Для территории Костромской области и некоторых районов Ярославской (Некрасовского и Пошехонского) это прежде всего материалы Топонимической экспедиции Уральского государственного университета (ТЭ). Другой важнейший источник для всей исследуемой территории – топографические и общегеографические карты различных масштабов и времени издания. Кроме того, учитывались данные исторических документов разных лет, различные описания и путеводители, а также другие подобные материалы.

Подача материала в тексте и на картах упрощена: без особой необходимости не даются ссылки на источник, из весьма нередкого многообразия вариантов обычно выбирается наиболее распространенный, который считается основным, ‹он› приводится в заглавии рубрики и первым в перечне вариантов, а также при отсутствии необходимости перечислять варианты. Сказанное, однако, не относится к тем случаям, когда засвидетельствована более ранняя историческая форма, которой при надежной верификации отдается предпочтение перед наиболее частотной. Предпочитаются также менее адаптированные формы. Реконструированные названия приводятся под знаком * (Шелешпальский > *Шелешпал). Географические термины приводятся в соответствии с источником. Когда вид поселения не установлен, ставится помета н. п. (населенный пункт).

Картографируются, как правило, только достаточно точно локализованные топонимы, однако анализируются и интересные в каком-либо отношении нелокализованные названия. В пределах соответствующего ареала в некоторых случаях картографируются наименования,

которые могут быть образованы от антропонимов, возникших на русской почве из освоенных ранее субстратных топонимов.

Автор обращается к русской топонимии, только когда она имеет значение для интерпретации мерянской или указывает на расселение мери. Не рассматривается в книге корпус лексических заимствований, за исключением тех предположительных мерянизмов русской диалектной лексики, которые невозможно отделить от топонимов. Это особенно относится к сфере географической терминологии. Факты такого рода извлекались из картотеки ТЭ, а также различных диалектных словарей.

Если попытаться обобщить крайне немногочисленные и давно известные исторические сведения о мере, разделив их на достаточно достоверные и весьма проблематичные, то получим следующие не очень утешительные результаты. Первое упоминание о мере (Merens) относится к VI в. н.э. [Иордан 1960: 89, 150], последнее в русской летописи – 907 г. Эти сведения надежны, но воспроизводят мерянский хронотоп в усеченном виде: меряне заселили ВОМ до VI в. н.э. и полностью обрусели, конечно, не в начале X в.^* Важность этих сведений прежде всего в том, что они указывают на местонахождение мери в VI в. по соседству с мордвой (у Иордана рядом – Merens, Mordens) и на ее достаточно важную роль в бурных событиях VI в. (иначе не стоило бы и упоминать). А с другой стороны – в том, что, начиная с Х в., меря уже не интересует русскую летопись.

Далее начинаются весьма проблематичные интерпретации. Если меря и мордва у Иордана и в ранних русских летописных сводах четко

фиксируются и противопоставляются, то в вопросе о соотношении мери и черемиси (марийцев) много неясного: тождество иордановских Imnis-caris (Sremniscans) с черемисью нельзя считать доказанным², в первом перечне народов «Афетовой части» в древнейшем списке «Повести временных лет» есть меря, но нет черемиси [ПСРЛ I: 4], нет ее и среди данников варягов, возглавляемых Рюриком. Меря же фигурирует во всех этих текстах. Конечно, могло быть и так, что Иордан писал все-таки о черемиси, что на первых страницах летописи она не упоминается случайно и что Рюрик просто не сумел обложить ее данью: ведь в дальнейшем летопись различает мерю и черемись. Но возможно и другое: эти факты чем-то обусловлены. Вряд ли меря и черемись были одним народом^*, который выступал под разными именами: из летописи это все-таки не следует. Но ощущение территориальной и этнической близости народов могло каким-либо образом отразиться и в исторических памятниках. В свете сказанного не было бы неожиданностью и последующее распространение этнонима черемись на мерю. Примечателен в этом отношении следующий фрагмент из работы А.И. Попова о названиях народов СССР: «Некоторый интерес представляют сведения о марийцах в русских источниках XVI в. Автор Казанского летописца, пробывший долгое время в татарском плену, писал: «“Черемиса, зове-мая Отяки (т.е. удмурты, вотяки. – А.П.), тое ж глаголють Ростовскую чернь, забежавши тамо от крещения Русково…”» [Попов 1973: 105]. Ростов на оз. Неро – один из древних мерянских центров. Поэтому вполне возможно, что под Ростовской чернью в источнике разумелось еще не до конца обрусевшее мерянское простонародье, причисленное к черемисам. Подчеркнем для полной ясности, что речь никоим образом не идет о трансформации мерян в марийцев, а лишь о переносе внешнего этнонима марийцев на еще уцелевших к этому времени мерян, причем этот перенос мог распространяться только на какую-то часть их. Перенос этнонимов с одного народа на другой в древности был обычен,

а русская средневековая история знает такие впечатляющие примеры, как распространение внешнего этнонима остяк чуть ли не на все народы Западной Сибири. Удивительно быстрое исчезновение мери со страниц русских исторических памятников может иметь и в этом свое объяснение.

Менее проблематично использование по отношению к мере широко распространенного внешнего этнонима чудь. Так, часто упоминаемый в работах о мере Чудской Конец (часть города Ростова) обычно связывается с мерянами [Vasmer 1935: 557; Леонтьев, Рябинин 1980: 79]. Этнонимы этого типа многократно зафиксированы на территории ИМЗ, ср. в ВОМ – Чудинка, н. п. (Моск), Чудинки, местн. (Яр) [Смирнов 1929: 90], Чудская, н. п. (Влад), Чудской Закоулок, пуст. (Яр) [Смирнов 1929: 90], Чудь, н. п. (Иван, дважды), Чудь, н. п. (Нижег) и др.; в КК – Чудская волость [АСВР III, № 240], Чудь, н. п. (трижды), Чудцы, н. п. (дважды) и др. Поэтому кажется естественным связывать названия такого рода с летописной мерей. Однако все эти факты совершенно бесполезны для решения вопроса о лингвоэтнической идентификации мери и местах ее былого обитания, поскольку на мерянской территории оставили следы и другие финны, а этноним чудь прилагался ко многим финским народам и его этническое значение на территории ИМЗ неизвестно.

Теперь обратимся к вопросу о происхождении этнонима меря. Прежде всего отметим, что нет никаких данных о других наименованиях мери на территории ИМЗ, кроме чудь. Поэтому невозможно установить, меря – самоназвание или внешний этноним, хотя из противопоставления мари (самоназвание) – черемисы (внешний этноним) как будто бы следует, что скорее всего меря – самоназвание, и это подтверждается очень большой звуковой близостью этнонимов мари и меря.

Вопрос о связи двух этих этнических наименований не нов. Он вызвал довольно живую полемику, так как звуковая близость названий и территориальная смежность самих народов логично вели к заключению о их родстве. Уже М.А. Кастрен в середине XIX в. указывал на возможную связь этнонимов меря и мари [Castrén 1857: 133]. Этот 42

взгляд поддержали многие. Так, С.К. Кузнецов писал, что меря – предки черемисов. Под натиском славян меря медленно отступала на восток и северо-восток, при этом изменив свое имя меря на мари [Кузнецов 1910: 49]. К этой же точке зрения присоединяется затем и М. Фасмер, указывая на горномарийскую форму Märə [Vasmer 1935: 515; 1941: 28]. Но так как фактически функционирует мар. горн. мары ‘мари; муж, мужчина’, это вызвало справедливые возражения: мар. а в слове ма-ри(й) по диалектам не изменяется, поэтому меря не может возникнуть из мари(й).

Тем не менее сопоставление merja ~ mari находим у Б. Коллин-дера, который соотносил эти этнонимы с индоевропейскими источниками, ср. др.-инд. marya – ‘мужчина’, ‘юноша’, сред.-перс. mērak – ‘молодой человек’ [Collinder 1977: 143]. Индоевропейская этимология, видимо, имеет право на существование. Ее поддерживает и П. Хайду, сопоставляющий финно-угорские этнонимы с др.-инд. máryah ‘молодой человек, юноша’, авест. marya- ‘юноша’, др.-перс. marīka ‘подданный’, ‘дружинник’ и считающий, что в марийский язык слово проникло из иранских источников, а меря была близким к марийцам этническим подразделением [Хайду 1985: 66–67].

Поскольку изменение а ~ а ~ е могло произойти на иранской почве (ср. сред.-перс. mērak), совсем не обязательно выводить меря из мари(й) или мари(й) из меря. У двух родственных смежных народов самоназвания могли восходить к разным близким источникам или измениться еще в глубокой раннефинской древности. Разумен взгляд А.И. Попова: отрицая тождество марийцев и мерян, он тем не менее указывает, что этнонимы меря и мари(й) имеют общее индоевропейское происхождение [Попов 1973: 106]. Заслуживает внимания и мнение Р.А. Агеевой: мари (марий) восходит к иранским источникам, а меря – «этнически близкий современным марийцам» народ, который «носил имя того же происхождения» [Агеева 1990: 64]. Действительно, связь этих наименований вряд ли целесообразно отвергать. Несмотря на определенные звуковые различия, этнонимы меря и мари(й) следует относить к числу родственных названий финно-угорских народов. Этимология 43

Ф.И. Гордеева (этноним меря из балтоязычного гидронима Меря) крайне сомнительна [Гордеев 1985: 94–95].

Эта версия находит подтверждение и в сопоставлении компонента -мерь в названии реки Локсомерь (близ Ростова) с этнонимом меря ~ мари [Vasmer 1935: 557]. Гидроним Локсомерь бесспорно финноугорский (ср. мар. горн. лаксы, лаксак ‘яма’, ‘углубление’), что хорошо подтверждается и наименованием реки Локсица в бассейне Нерли Клязьминской. Сопоставление -мерь и меря подкрепляется и современным марийским материалом, ср. русские формы названий марийских населенных пунктов Кукмарь, Лумарь, Мунамарь, Пижмарь и соответственные марийские Кукмарий, Лумарий, Мунамарий, Пижмарий, т.е. «Горные мари», «Лумские мари», «Мунанские мари», «Пижанские мари» [Куклин 1985: 183, 162, 147]. Ср. еще Ирмарь – Йырмарий, Ляж-марь – Лажмарий, Пумарь – Пумарий [Воронцова, Галкин 2002: 103, 175, 276–277]. В свете этих данных утверждение, что «этнонимы, как правило, выступают в качестве определения названий, а не как детерминант» и что в названиях на -мерь поэтому «совершенно невозможно» видеть этноним меря «уже с точки зрения принципов номинации и семантики» [Алквист 2001: 451], можно объяснить только незнанием фактов. Фасмер был несколько озадачен тем, что Локсомерь – название реки, однако в исторических документах это местность, село в Ростовском крае, ср. в грамоте 1473 г.: «да в Ростове Покровское, да Савинское да Локъсомерь з деревнями» [ДДГ, № 70]. Таким образом, первоначально Локсомерь – «Локсинская меря», «Меря на Локсе» (ср. р. Локсица < *Локса). Эта конструкция совершенно аналогична марийской³.

Важно также подчеркнуть, что для других финских народов названия населенных пунктов такого рода нехарактерны. Не исключено, правда, что некогда они были у вепсов (ср. Арбужевесь, Луковесь, Че-реповесь и т.п.) или русские в древности именовали так отдельные группировки вепсов, но это очень спорно ввиду дискуссионности этимологических толкований топоформанта -весь и его редкости. Однако у марийцев рассматриваемый ойконимический тип очень распространен. По-видимому, был он и у мерян.

Сказанное, разумеется, не дает оснований для вывода о том, что меря – древние марийцы. Это были близкие, но разные этнические группы. Впоследствии, когда меря сходила с исторической сцены и, как бывает в таких случаях, утрачивала этническое самосознание и этнический престиж, т.е. не воспринималась другими народами как особый этнос, самоназвание меря было, очевидно, забыто. Но меряне еще долго могли говорить на своем языке, хотя именовались, по-видимому, уже иначе. Возможно, на них переносились этнонимы соседних народов.

Летопись называет только два места обитания мери – районы озера Неро (Ростовского) и озера Клещино (Переславльского). Это территория «центральной» (ярославской) мери. Так как в отличие от чуди меря свои следы оставила на определенной ограниченной территории, причем нет данных, что в древнерусский период этноним меря переносился на какой-либо другой народ, неоценимую помощь при решении вопроса о расселении мери оказывают этнотопонимы, производные от слова меря: названия населенных пунктов и других объектов, вторичные по отношению к этнониму. Этот общеизвестный методический прием для установления мерянского ареала используется уже давно – со времен первых исследователей мерянской проблемы А.С. Уварова и Д.А. Корсакова. Этнотопонимы, образованные от слова меря, учитываются археологами, историками и лингвистами при определении границ расселения этого летописного племени. Особенно часто Мерские станы можно видеть на археологических картах. Таким образом, данная методика для установления мерянского лингвоэтнического ареала применяется уже давно, но сколько-нибудь полная карта этнотопонимов, производных от меря, насколько известно, не была составлена. На карте 1 воспроизведены выявленные названия этого типа. Фактически этнотопонимов такого рода много больше, но далеко не все из них подходят для картографирования.

Во-первых, не учитывались многочисленные названия типа Ме-риново, хотя при Чудь > Чудин > Чудинов > Чудиново, казалось бы, можно ожидать и Меря > Мерин > Меринов > Мериново. Однако совпадение с русским мерин, широко распространенным в топонимии, 45

исключает возможность использования таких названий в лингвоэтнической диагностике, ср. показательный пример – болото Мериново в Ней-ском районе Костромской области с параллельными наименованиями Мериньё и Кобыльё [ТЭ].

Во-вторых, из-за трудностей в локализации очень сложно использовать этноантропонимы (Мерец > Мерецков, Мерич > Меричев, Мерько > Мерьков и т.п.) и производные от них этноантропотопонимы, так как они могут принадлежать мигрантам. Все эти названия – источник ценной информации, но их картографирование может исказить действительный ареал. Поэтому они тоже не учитывались.

Таким образом, картографировались только этнотопонимы, омонимичные с этнонимом (Меря, уменьшительное Мерка) и относительные прилагательные в субстантивированной форме (Мерская) или в сочетаниях с географическим термином (Мерский стан, Мерское болото). Примерно так же безотносительно к вопросам картографирования рассматривает эти названия и А.И. Попов [Попов 1974: 15].

В соответствии с установленными критериями на территории ИМЗ было выявлено 17 этнотопонимов (ВОМ – 11, КК – 6)^*, образованных непосредственно от этнонима меря, т.е. достаточно надежных с точки зрения лингвоэтнической идентификации, и обладающих точной или относительно точной географической привязкой. Кроме того, на карте отмечены места обитания мери по летописи (у озер Неро и Клещино). Картографирование показало, что по данным этнотопонимии в период контактов с русским населением меря занимала южную часть современной Ярославской области, запад Владимирской, северовосточную половину Московской, крайний юго-восток Тверской, небольшую заволжскую часть Ивановской и запад Костромской, вплоть до бассейна Унжи.

Разумеется, действительная картина была несколько иной. Этнотопонимы сохраняются обычно в зонах маргинального или внутри-

регионального контакта между пришельцами и аборигенами в местах более или менее длительного процесса ассимиляции. Но этнотопонимы могут и не возникнуть, несмотря на этноязыковой контакт. Фактически мерянский ареал был несколько больше. Так, он несомненно охватывал северную часть Ярославской области в бассейне Шексны (Пошехонье). Вместе с тем примечательно, что территория современной Ивановской области, за исключением небольшого участка на левобережье Волги с названием Мерский стан^*, а также восток Владимирской области не входят в зону этнотопонимии, производной от меря. Между тем на правобережье Волги⁴ обнаруживается своя языковая и археологическая специфика, причем эти факты пока не получили объяснения у лингвистов, но уже интерпретированы археологами как переходные между костромскими и владимирскими археологическими памятниками [Рябинин 1986: 103]⁵.

Нельзя исключить также, что некоторые названия с основой нер- типа р. Нерская, оз. Нерское восходят к *Мерская, *Мерское. Такое изменение фонетически вполне возможно. Но это предположение трудно доказуемо, если нет свидетельств в памятниках. Все же небезынтересно, что названия типа Нерская, Нерское особенно характерны именно для ИМЗ. В одном случае, исторические документы фиксируют более раннюю форму Мер(ь)ская (приток р. Москва), в настоящее время Нерская. Иногда, напротив, есть свидетельства об исходной основе нер-, ср.: Нерский стан на р. Большая Нерль; Нерская, на р. Нерль; Новоселки Нерские (Нерлские, Нерльские). Соответственно к каждому такому названию по возможности необходим индивидуальный подход.

Ареал этнотопонимов, образованных от меря, должен учитываться не только при установлении мест былого пребывания мери, но и при выявлении топонимов мерянского происхождения.

^* Это заволжское название явно связано не с «центральной», а с «костромской» группой этнотопонимов, производных от меря.

Трудно надеяться на то, что в русской топонимии отразились и сохранились сколько-нибудь заметные следы мерянской языческой веры с ее атрибутами идолопоклонства, тотемизма, шаманизма и т.п. Такого рода реликты могли быть связаны только с конкретными реалиями. Поэтому прежде всего следовало бы ожидать отражения в каких-либо формах ярко выраженных у мерян культов коня и медведя. Однако убедительных следов культа коня в русской топонимии ИМЗ пока не обнаружено. Что касается культа медведя, то о нем, может быть, свидетельствует хорошо известная легенда о начале Ярославля и по крайней мере два названия Медвежий Угол на территории «центральной» мери (у Суздаля и Ярославля), которые, впрочем, могут быть и чисто образными.

Тем более удивительно, что через века до нас дошли отголоски мерянского культа священных камней, закрепленные и в русской топонимии. Этому, конечно, способствовали монументальность и прочность камня, его «вечность» по сравнению с кратким сроком, отпущенным человеку и другим живым существам.

Культ священных камней хорошо известен и у некоторых других финно-угорских народов, особенно у саамов, которые поклонялись так называемым сейдам – естественным камням (см. [Манюхин 1996])^*. У мерян культ священных камней также был широко распространен. Краеведам и археологам об этих камнях, которые в ряде случаев сохранились до нашего времени, было известно уже давно (см. [Дубов 1990:

101–106])⁶. В последнее время дополнительные сведения о мерянских культовых камнях были собраны, изучены и систематизированы А. Аль-квист [Альквист 1996; 2006]⁷.

В статье 1996 г. Альквист выделяет две группы среди мерянских священных камней – Мирские и Синие, указывая, что зона их распространения – Переславский и Ростовский районы Ярославской области, т.е. территория двух важнейших по данным русской летописи центров мерянской земли. Однако из текста ее статьи следует, что эта ареальная характеристика справедлива только по отношению к Синим камням, тогда как Мирские камни фиксируются в Ростовском и примыкающем к нему с северо-запада Борисоглебском районе.

Мирские камни встречаются на территории населенных пунктов. Пока их выявлено 8 [Алквист 1996: 248]. Альквист осторожно сравнивает это название со словом меря, основываясь на том, что ударение здесь на первом слоге – ми_́рский, а обычно – мирско_́й (сход и т.п.). Она предполагает, что эти камни связаны с поклонением предкам. В большинстве случаев Мирские камни имеют многочисленные ямки, углубления искусственного происхождения. Считается, что они служили для сбора дождевой воды, которой приписывалась целительная сила, или для жертвоприношений. Местное русское население сохраняет элементы традиционного почитания этих камней, во всяком случае в рассказах о прошлом, но оно решительно связывает их наименования со словом мир ‘сельская община’, т.е. Мирские камни являются общими для всех жителей деревни, всего «мира».

Вполне возможно, что меря поклонялась этим камням, но их связь со словом меря сомнительна прежде всего потому, что в нем не было ѣ (ě), которое, как известно, в русских говорах иногда переходит в и. Ударение действительно кажется необычным, но такие колебания в говорах встречаются, ср. но_́вый и ново_́й, мя_́гкий и мягко_́й, мя_́кот-ный и мякотно_́й [см. СРНГ]. Поэтому мирско_́й коррелирует с ми_́рский. Более интересна география: о скоплениях Мирских камней в других районах нет информации. Следовательно, предположение об изменении ме_́рский > ми_́рский на почве народной этимологии к слову мир тоже 49

не лишено оснований. В отношении звукового колебания е ~ и также есть интересные данные, интерпретация которых, однако, затруднительна. В Галичском районе Костромской области несколько раз фиксировалось распространенное в прошлом акцентированное обращение священников к прихожанам «граждане меряне» (ТЭ). Казалось бы, следует думать о сохранившемся в этом обращении этнониме, ср. «во времена же Кия и Щока и Хорива новгородстии людие и с ними словени, и кривичи, и меряны» [УЛС: 20]. Но ввиду возможного миряне > меряне считать факт, засвидетельствованный ТЭ, сколько-нибудь надежным реликтом нельзя. Любопытно и наименование поля Мерщины близ д. Черемисское и с. Георгиевское «что в Мерском» (КК). Учитывая рус. диал. ме_́рщик ‘землемер’ (Вят, Костр, Яр) и мерщи_́на ‘участок луга, где косят сообща’ (Киров) [СРНГ 18: 124], можно думать, что мерщи_́на исконно русское образование от слова ме_́рить. Но оно может быть связано и с распространенным в диалектах многозначным мирщи_́на ‘мирские дела’, ‘общая работа в деревне’, ‘работа миром, помощь’ и т.п. [СРНГ 18: 174–175]. Контаминация образований от этнонима меря и слов мир и мерить вполне возможна, но использование фактов такого рода в лингвоэтнических исследованиях не может дать надежных результатов, и вопрос о их происхождении остается открытым.

Синие камни встречаются чаще: 14 по [Алквист 1996: 247], свыше 30 по [Альквист 2000б: 85], 43 по новейшим данным [Алквист 2006: 4]. По величине они обычно больше, чем Мирские. По цвету Синие камни совсем не обязательно синие или сине-серые. Эти камни в большинстве своем находятся в стороне от селений, часто около воды. Названия Синий камень, возможно, являются особого рода калькой с мерянского языка, в которой камень – калькированный термин, а синий – адаптированное в русской речи мерянское прилагательное, родственное фин. sininen, морд. seń ‘синий’ (подробнее см. СТРС III, 138– 139). Священный характер таких камней связан, видимо, с символическим значением синего цвета, особенно с учетом того, что обычно Синие камни находятся близ водоемов. Считается, что синий цвет – атрибут высших божеств, в том числе и водяных, а основные культовые 50

центры мерян были связаны со значительными для ростовоярославского края озерами. Поэтому можно допустить, что Синие камни были посвящены местным водяным богам.

Вряд ли удастся найти в субстратной топонимии собственно мерянские эквиваленты русским Синим камням. Но и то, что русская топонимия сохранила этот фрагмент мерянской языческой веры, большая удача для историков и лингвистов. А. Альквист полагает, что «чем больше мы будем иметь сведений о Синих камнях внемерянских территорий, тем труднее будет считать их только мерянскими» [Альквист 2000б: 85] и что это «явление должно считаться не только мерянским, а уходящим корнями еще древнее» [Алквист 2006: 5]. Действительно, в русской топонимии название Синий камень не является редкостью. Зафиксирован этот топоним и в других местах, ср. фин. Sininen kivi ‘Синий камень’ и т.п. [Альквист 2000б: 85; 2006: 4–11]. Безусловно во многих случаях мы имеем дело с цветовым признаком, который является универсальным. Однако на мерянской территории Синие камни образуют зону очень высокой плотности, которая не характерна для других регионов России (исключая некоторые районы РС). Это и позволяет допустить, во-первых, что в своем большинстве названия Синий камень на территории ИМЗ несут нецветовую информацию (они могут и не быть синими), а являются сакральными, и, во-вторых, что такие названия могут рассматриваться как своеобразные мерянские индикаторы, естественно, уже в рамках русского языка (см. также [Шилов 2001: 26]). Опровергнуть это предположение могут только надежные статистические данные по другим территориям и картографирование, то и другое в работах Альквист отсутствует.

Географическая терминология – важнейшая составная часть, основа любой топонимической системы, однако способы ее использования различны и определяются структурой языка. Поскольку мерянский язык, бесспорно, относится к финно-угорским, а меря непосредственно предшествовала русским переселенцам, следует ожидать в субстратной топонимии ИМЗ наличия, во-первых, агглютинативных структур постпозитивного типа, а во-вторых, географических терминов в самостоятельном топонимическом употреблении. И то и другое действительно характерно для субстратных географических названий ИМЗ.

Географически (территориально) меря принадлежит к финскому миру. Уже это указывает на необходимость поиска соответствий именно в языках финских этносов, а не в географически отдаленных от мери языковых общностях пермских и угорских народов. Но есть и надежные языковые различители, исключающие пермские или угорские корни мери, в частности, полное отсутствие на территории ИМЗ обозначения озера, характерного для пермян, угров и самодийцев (коми ты, венг. tó, ненец. то). Это, разумеется, не означает, что в топонимии

ИМЗ не может быть элементов, имеющих соответствия как раз в пермских и угорских или даже в самодийских языках, т.е. на финноугорском или уральском уровне.

Однако, определяя мерянский язык как финский, мы делаем только первый шаг в решении главных задач – установления специфики мерянского языка, его места среди финских языков и отделения мерянской топонимии от немерянской, что прежде всего обусловливается успехами в идентификации мерянских топоформантов и типовых основ. Успешное изучение топонимических реликтов на территории ИМЗ полностью зависит от решения этой проблемы. Только выявление и интерпретация мерянских топоформантов и типовых основ создаст базу для надежной этимологизации всего массива предположительно мерянских топонимов. Само собой разумеется, что таким путем будет приобретен и эталон для поиска мерянских элементов на РС (ср. [Матвеев 1996: 4– 5]). Короче говоря, необходимо установить некий минимум исходных данных, который получил бы своего рода «консенсус» и стал точкой отсчета для дальнейших исследований.

На территории ИМЗ древняя топонимия выступает в сильно измененной обруселой форме. Она плохо собрана и недостаточно изучена как с лингвогеографической, так и с историко-лингвистической точки зрения. Поэтому названия, которые считаются сейчас мерянскими, могут и не быть таковыми. Разнородность субстратной топонимии ИМЗ несомненна. Уже сейчас можно уверенно говорить о наличии прибалтийско-финского адстрата на территории ВОМ и КК. Возможно, здесь есть и субсубстратные названия. Следовательно, выделение основных субстратных типов топонимов и идентификация их как мерянских связаны со значительными трудностями. В первую очередь необходимо выявить топонимические факты, с большей или меньшей вероятностью принадлежащие мерянскому языку, и отделить их от близких фонетически, структурно и лингвогеографически субстратных топонимов, восходящих к другим финно-угорским языкам. Чисто формальная классификация, не имеющая опоры в этимологии, семантике, словообразовании и лингвистической географии, конечно, является необходимым

предварительным этапом структурно-словообразовательного анализа, но редко бывает полезной при лингвоэтнической идентификации топонимов. Таковы, например, «гидронимические суффиксы» -(V)ть и -ль [Алквист 2001: 438], о значении и происхождении которых пока ничего не известно. Трудно сказать даже, действительно ли это значащие компоненты или «ложные» форманты. В других случаях фиксации редки и ареалы топонимов не удается установить (названия рек на -чер, -шор, -шур). Невозможно отнести к основным типам и интересные наименования на -мар(ь) (Ихмарь, Кухмарь и т.п.), которые рассматриваются как оронимы и сопоставляются с морд. мар ‘куча; холм, курган’ [Ал-квист 2001: 451]. Причина этого опять-таки в их низкой частотности, обусловленной рельефом ИМЗ. Нет пока убедительной этимологии и для гидронимических формантов с финалью -ма типа -(V)жма, -(V)шма, -(V)сьма и т.п., которые могут оказаться как детерминантами, так и словообразующими аффиксами.

Соответственно нет и абсолютных критериев выделения топонимии мерянского типа. Поэтому, стремясь максимально объективизировать метод, в качестве «опорных» идентифицирующих структурных типов, которые следует считать мерянскими, будем рассматривать только топонимы, имеющие в своем составе ясно выраженные детерминанты, т.е. географические термины, не затрагивая аффиксальные образования, поскольку семантика аффиксов чаще всего не связана с видом объекта и реконструируется с трудом. К тому же, функционирование одних и тех же аффиксов в различных финно-угорских языках, а также лапидарность их фонетической структуры со своей стороны не способствуют процессу интерпретации. Исходя из этих соображений, при отборе материала автор руководствовался наличием следующих признаков: 1) распространение структурно-словообразовательного типа с детерминантом исключительно или главным образом на территории ИМЗ и его отсутствие на смежных территориях (кроме РС, где предполагается наличие мерянской или родственной с ней топонимии); 2) фонетическое или структурное своеобразие детерминанта, позволяющее выделить топоним из фонетически и структурно близких типов географических 54

названий, принадлежащих другим финно-угорским этносам, т.е. наличие полной (отсутствие близких соответствий) или относительной дифференциации (соответствия в немногих языках); 3) полная или относительная прозрачность семантики детерминанта, исключающая или, по крайней мере, уменьшающая возможность произвольных толкований и случайных совпадений (при этом особенно важна регулярная или преимущественная соотнесенность с определенным видом объектов); 4) наличие достаточно выраженного ареала (микроареала); 5) полное или частичное совпадение ареала детерминанта с ареалами других предположительно мерянских детерминантов, а также с зоной распространения этнотопонимов, производных от меря; 6) достаточная частотность в пределах ареала (микроареала); 7) употребление соответствующего географического термина не только в качестве детерминанта, но и топонима, а также фиксация географического термина в функции основы; 8) фиксация детерминанта в сочетаниях с различными предположительно мерянскими основами (особенно если эти основы употребительны в сложениях с другими мерянскими детерминантами); 9) употребление соответствующего апеллятива в русской диалектной лексике. Разумеется, все эти условия в совокупности встречаются далеко не всегда, что зависит от семантики детерминанта, его употребительности и других внешнелингвистических факторов. Кроме того, учитывалось и мнение исследователей о принадлежности того или иного типа названий к мерянской топонимии.

При всем этом следует настоятельно подчеркнуть, что наибольшей дифференцирующей способностью обладают не отдельные детерминанты, а их совокупность, зафиксированная на определенной территории. В комплексе и недифференцирующие по тем или иным причинам группы топонимов, а иногда даже этимологически темные названия могут сыграть большую роль в процессе лингвистической идентификации.

Поскольку более или менее надежные и достаточно частотные мерянские микротопонимические типы пока не выявлены (а дорусская микротопонимия должна быть прежде всего мерянской), обзор 55

предположительно мерянских топонимических типов начинаем с ойко-нимии, которая в целом является более поздней, чем гидронимия, и в формантно-ареальном плане хорошо увязывается с мерянскими источниками (1.3.2). После этого характеризуем названия озер – лимнонимы (1.3.3), которые условно можно причислить к «точечным» объектам, и это их сближает с ойконимами и отделяет от «линейных» объектов (рек), обозначаемых гидронимами, наиболее многочисленным, пестрым и трудным для интерпретации разрядом географических названий (1.3.4).

Во избежание повторений и в целях большей доказательности детерминант и основа, восходящие к одному и тому же определенному географическому термину, рассматриваются в комплексе (например, детерминант -VхрV и основа яхр- ‘озеро’).

Названия на -бол (Кинобол, Яхробол), -боль (Возоболь, Толго-боль), -бола (Брембола, Игобола), -боло (Киболо, Пужболо), -болы (Дё-болы), -болка (Вознеболка), -болово (Вежболово, Вороболово) и др., а также на -бал (Куткобал, Шухобал), -балка (Шенбалка), -балово (Кур-добалово, Турбалово), много реже на -пол, -поло, -полово, -пал, -палово (Пушпол, Нушполо, Пыполово, Шашпал, Почепалово) довольно широко распространены на территории ВОМ (выявлено 37 топонимов, закарто-графировано 33, фактически их, по-видимому, несколько больше). Часто эти названия зафиксированы в нескольких вариантах, ср. Возоболь, Возобол, Возопол, Возополь; Нушполо, Нушпола, Нушпала, Нушполы и т.п. Первичный облик названия иногда помогают восстановить антропонимы, ср. Ракоболь, Ракоболо (жители - ракоболы), что позволяет считать более древней формой * Ракобол, ср. еще Патробал, Спас -Патраболье (фамилия – Патрабóлов), следовательно, исходная форма *Патробóл < *Пáтробол или *Пáтрабол. Частотность согласной финали -л(ь) свидетельствует о том, что для мерянских ойконимов на -бол было характерно консонантное окончание на согласный, тогда как гласные финали являются результатом русской адаптации. При этом надо иметь в виду,

что суффиксы -ово, -ево (особенно в Шишебольцево из явного *Шишеболец < *Шишебол) могут указывать на отантропонимическое происхождение топонима. Не картографированы, поскольку оказались за пределами бланковой карты, тверские названия Ерболово и Турбало-во, а также нелокализованное тверское Пушпол. Не удалось установить и местонахождение топонима Солебал (упомянут в [Попов 1974: 16]).

На территории КК закартографировано 10 названий на -бол, сосредоточенных в северо-западной части края между верхним течением Костромы и верхним и средним течением Унжи. Эти названия распределяются по следующим подтипам: -бол (Инобол, Сибол, Яхнобол), - боль (Кордоболь), - болы (Хихиболы), - бал (Кужбал, Пезобал, Ружбал), - пол (Шимпол), - полово (Картополово). Все эти подтипы зафиксированы и в ВОМ. Ойконим Картополово наименее показателен, так как может быть образован от антропонима (особенно с учетом ойконима Картополово в Ярославской области). Не удалось локализовать топонимы Сомбал, Субол, Шебал(ь), Ямбол. Фамилия Тихоболов, распространенная в Вохомском районе, позволяет восстановить мерянский ойконим *Тихобол, но его местонахождение не известно.

В общей сложности на территории ИМЗ закартографировано 43 названия с детерминантом -бол и его вариантами.

Ареал названий на -бол (см. карту 2) в целом коррелирует с зоной распространения этнотопонимов, производных от меря (см. карту 1), причем половина названий на -бол находится на территории Ярославской области (22 из 43), 5 наименований образуют уплотнение в районе Владимира и Суздаля, а 10 топонимов, как уже отмечалось, сосредоточено на северо-западе КК. Следует заметить, однако, что при полном отсутствии этнотопонимов, производных от меря, в Пошехонье, т.е. на волжском левобережье ярославских земель, зафиксировано 6 названий на -бол, что может свидетельствовать как о длительном проживании компактной группы мери в этих местах уже после прихода русских, так и об отсутствии условий для возникновения тут этнотопонимов. Другая немаловажная деталь: названия на -бол почти неизвестны на территории Ивановской области (только Возоболь и на самой границе с Ярославской 57

областью Почепалово). Это точно соответствует данным этнотопоними-ческой карты, подтверждая тем самым лингвоэтническое своеобразие населения правобережья Волги на территории Ивановской области.

Названия на -бол и т.п. встречаются намного чаще топонимов на -пол и т.п. (среди картографированных соответственно 35 и 8), а наименования с гласным о в форманте (-бол, -пол) чаще названий с гласным а (-бал, -пал) - соответственно 32 и 11. Некартографированные и нелокализованные топонимы (всего 9) в 5 случаях имеют вокализм о. Все это свидетельствует о том, что в русском языке основным вариантом топоформанта является -бол из потенциально мерян. *-pol, *-bol или *-pal, *-bal с передачей а финских языков русским о, обычной для древнерусского периода. Каких-либо заметных особенностей в ареальном распределении вариантов топоформанта обнаружить не удалось. Правда на территории ВОМ названия на -пол и т.п. сдвинуты к краям ареала, что, может быть, указывает на их связь с зонами лингвоэтнического контакта (см. карту 2). В какой-то мере это относится и к костромским наименованиям. Однако там особенно обращает на себя внимание четкий «рифмованный сегмент» -бал в бассейне Неи (Кужбал, Пезобал, Ружбал), по-видимому, отражающий относительно поздний этап ассимиляции, когда мерянское *а уже воспринималось русскими как а. Но ввиду безударной позиции с полной уверенностью об этом говорить все-таки не приходится. Поскольку компонент -бал находится в безударной позиции, он мог испытать влияние развивающегося аканья, ср. Патробал [ДДГ, № 89] и современную фиксацию Спас-Патраболье, фамилию Патрабóлов, а также в памятнике XVI в. «в Патроболе» [ПМЯУ: 23].

Чаще всего названия на -бол относятся к населенным пунктам (волостям, селам, деревням), иногда они прилагаются также к смежным рекам, ср. село Нушполо (Нушпола, Нушпала, Нушполы) и река Нушпола (Нушполка), или озеру, ср. населенный пункт Яхробол и озеро Яхро-больское. Метонимическим переносом ойконим > гидроним или ойко-ним > ороним объясняются и те более редкие случаи, когда известен только гидроним (Ружбал, Шенбалка) или наименование урочища 58

(Хихиболы, Шашпал). Такие переносы обусловлены исчезновением населенного пункта и обычны в топонимическом словообразовании. Поэтому -бол должен рассматриваться как чисто ойконимический топо-формант, который вопреки Д. Европеусу не следует сопоставлять с венг. folyó ‘река’ [Европеус 1868: 64–65; 1874: 12]. Однако семантика этого топоформанта точно не установлена.

М. Фасмер и А.И. Попов признают его ойконимический характер. Ссылаясь на письменное сообщение Я. Калимы, Фасмер сопоставляет -бол с фин. palva (в топонимах), венг. falu ‘деревня’ [Vasmer 1935: 587], Попов склоняется к сравнению с пермскими источниками, ср. удм. пал ‘сторона’, которое использовалось еще недавно для обозначения поселения группы родственных лиц [Попов 1974: 22–23]. Следовательно, основы типа Пеза- ‘Гнездо’, Толга- ‘Перо’ надо считать наименованиями живших здесь родов, аналогичными удмуртским [Там же: 23]. Как эти, так и другие этимологические поиски (ср. манс. павыл, в вымершем чусовском диалекте мансийского языка beôl ‘поселение’, саам. bœlle ‘сторона’, ‘половина’, морд. веле ‘село’^*, мар. вел ‘сторона’, ‘край’, ‘страна’) не выходят, однако, за уровень гипотез. Есть еще версия, что -бол следует возводить к конструкции с послелогом, имеющим значение ‘на’ [Семенов 1891: 251–252], ср. мар. ӱмбал ‘на’, аналог которой можно видеть в названиях марийских деревень Кырыкымбал ‘На горе’, Эҥерымбал ‘На реке’, ‘За рекой’. Подтверждение этой версии видят в том, что мерянские селения с названиями на -бол часто находятся на берегах рек, наименования которых являются основами соответствующих ойконимов: Шухобал на р. Шуга, Яхнобол на р. Яхна и т.п. Взгляд этот подвергнут критике [Попов 1974: 16, 22–23, 25], однако такого рода соответствий действительно много, что требует объяснения.

Подсчеты показали, что картографированные названия на -бол (43 фиксации) членятся на четыре группы: 1) ойконимы, образованные от гидронимов (Рака > *Ракобол, Толга > Толгоболь), - 10 фиксаций; 2) ойконимы, от которых образованы гидронимы (Вежболово >

Ср. морд. Ало веле ‘Нижнее село’, Од веле ‘Новое село’.

Вежболовка, Пачебол > Пачеболка), - 9 фиксаций; 3) гидронимы, восходящие к исчезнувшему ойкониму (Игобола, Ружбал), - 7 фиксаций; 4) ойконимы, не имеющие соответствий в гидронимии (Куткобал, Пужболо), – 15 фиксаций. Особый случай представляет собой Киболо – «Каменное поселение» (ср. мар. ку ‘камень’) на р. Каменка.

Конструкция с послелогом возможна в первой группе названий (25 %), невозможна во второй и четвертой (55 %). В третьей группе (20 %) теоретически допустимы оба пути (поскольку можно, например, представить такую эволюцию: р. *Ига > н. п. *Игобол > р. Игобола).

Поскольку модель с послелогом адекватна только для части случаев, эта версия должна быть отвергнута, хотя топоформант -бол не засвидетельствован в качестве основы и в самостоятельном топонимическом употреблении, что, казалось бы, свидетельствует в ее пользу*.

Очень важно также, что аналогичный топоформант достаточно широко распространен на РС, опять же выступая прежде всего в ойко-нимах, при этом имеются совершенно ясные и доказательные случаи, свидетельствующие о его детерминантном характере, ср. название деревни Андопал при реке Андога и озере Андозеро. По-видимому, этот детерминант был общим для ряда финно-угорских языков, совпадая полностью или варьируя [Матвеев 1996: 6–7]. Подробнее об этом см. СТРС I, 206–211. На мерянское происхождение этих названий в ВОМ и КК указывают их распространение во всей зоне этнотопонимов, образованных от меря, массовый характер, обусловленный принадлежностью населению, которое непосредственно предшествовало русским пришельцам, и, наконец, отсутствие других высокочастотных топоформантов на территории ИМЗ, которые могли бы считаться собственно ойконимическими.

^* На самом деле это не так: в субстратной топонимии ойконимические термины в качестве основ и в самостоятельном топонимическом употреблении фиксируются редко. Поэтому тот факт, что соответствующий географический термин (*Бол, *Бал, *Пол, *Пал и т.п.) в самостоятельном топонимическом употреблении не засвидетельствован, не должен удивлять: названия населенных пунктов обычно четко дифференцируются в своих микросистемах.

В то же время точное значение и происхождение детерминанта -бол не установлены и для решения этого трудного вопроса почти равноценны сопоставления с угорскими (венг. falu, манс. павыл, beol), саамскими (bœlle), пермскими (пал), мордовскими (веле) и марийскими (вел) данными. Другие соображения об этимологической интерпретации этого детерминанта и его аналогов на РС см. в СТРС I, 206–211.

Несмотря на этимологические трудности, детерминант единодушно считается мерянским [Vasmer 1935: 585–587; Попов 1965: 126– 127; Попов 1974: 15–16, 22–23; Востриков 1979: 60–63; Ткаченко 1985: 61–62], прежде всего благодаря географической привязке к территориям ИМЗ и совпадению его ареала с зоной мерянской этнотопонимии.

Колебания звуков в топоформанте (б – п и о – а) могли быть обусловлены различными факторами (влиянием соседних звуков, временем усвоения и т.п.) и возникнуть как в языке-источнике, так и на русской почве. Топонимы Нушполо, Шашпал ясно указывают на связь вариантов, имеющих начальное п (-поло, -пал и т.п.) с предшествующим звуком ш. Соответственно названия Пужболо, Кужбал, Ружбал свидетельствуют о взаимосвязи -боло, -бал, и предшествующего ж. Все это хорошо иллюстрирует общность вариантов с начальным п и б. Единство топоформанта подтверждается и отсутствием сколько-нибудь выраженных ареальных закономерностей в распределении его вариантов.

В формах типа Киболо, Пужболо очевидно воздействие русской морфологической адаптации, отраженное уже в ранних документах (ср. на РС река Онега – озеро Онего, река Пинега – город Пинегъ и т.п.). Однако в этом случае адаптация происходит не к слову озеро, а к село, (по)селение. А. Альквист приводит варианты названия села Деболовское –

Дёбол, Дёбола и Дёболы [Альквист 1997: 28]. Здесь налицо и русская фонетико-морфологическая адаптация и смешение форм^*.

Ответ на вопрос, какие формы первичны, в ситуации, которую создает русское освоение, можно найти в исторических источниках, указывающих на преобладание консонантных окончаний, ср. в документах XV–XVI вв.: «что их селе в Суздальском Шухобал…» [АСВР I, № 315], «да луг на реке на Шекстне Шашпал» [АСВР II, № 658] и т.п. Русская адаптация, однако, не всегда имеет императивный характер. Она зависит от множества фактов, в том числе не только фонетикоморфологических и хронологических, но, например, от языковых тенденций (моды) на данной территории. Тем не менее, отряд ТЭ, работавший в районе Яхробольского озера, многократно зафиксировал названия селений Шачебол и Яхробол исключительно в этой форме.

В свете всего сказанного вопрос об исходной (мерянской) форме этого географического термина следует решать с учетом следующих данных: 1) нет никаких сведений о наличии в мерянском языке взрывного *b типа русского б в анлауте; 2) чередование глухих смычных с медиальными (p ~ β) в интервокальном положении и консонансах с сонорными распространено в различных финно-угорских языках; 3) медиальные могут восприниматься русскими как звонкие; 4) колебания гласных о ~ а, как давно установлено, может быть связано с разным временем усвоения финского (в широком смысле) звука ă; 5) фактический материал указывает на консонантный ауслаут в этом слове. Отсюда

следует, что несмотря на преобладание форм с -бол, -бал, следует восстанавливать исходное *păl, которое в сложном слове (топониме) могло преобразоваться в *βal > рус. бал, бол.

Хорошо выраженные проявления русской фонетической и фонетико-морфологической адаптации форманта -бол в различных вариантах позволяют допустить, что в ареале могут встретиться и названия, претерпевшие еще более глубокую переработку. Здесь уместно прежде всего обратиться к такому этимологическому казусу, как Суздаль.

Сомнения вызывает прежде всего известная скандинавская этимология топонима Суздаль (< suđr ‘южный’ + dalr ‘долина’)^*. Варьирование скандинавских форм (Súrdalar, Surtsdalar, Sursdalr и т.п.) ясно указывает на народную этимологию генетически нескандинавского слова. А.Л. Шилов, подробно анализируя скандинавскую, финно-угорскую и славянскую версии происхождения этого названия логично предпочитает финно-угорскую [Шилов 1996: 12–19], предлагая свой вариант этимологического решения на мерянской основе из фин. hu(u)hta ‘подсека’, эрз. tšuvto, мокш. šufta ‘дерево’ [Там же: 18]. Эта этимология далеко не бесспорна, однако ответ действительно следует искать в мерянском материале. На это, казалось бы, указывают уже гидронимы Сýздарь с вариантом Сýздаль (басс. р. Юг в Вологодской области) и Сýздаль (басс. р. Кострома в Костромской области), находящиеся в пределах зоны мерянских миграций, но в первом случае ввиду смежного названия деревни Сýздалиха очень вероятен перенос названия

из Волго-Окского междуречья самими мерянами или русскими, не исключен он и во втором случае.

Однако можно по-другому подойти к этимологическому анализу топонима Суздаль. Поскольку этот ойконим находится в окружении мерянских названий населенных пунктов на -бол, допустимо восстановить первоначальную форму *suzbal, которая по очень вероятной ассимиляции под влиянием переднеязычных могла преобразоваться в *suzdal. В свою очередь топооснова суз- может быть связана с мар. сузо, эрз. сувозей, мокш. сузи ‘глухарь’. Естественно, и у этой этимологии могут найтись слабые места, но она во всяком случае нисколько не хуже весьма проблематичного предположения о скандинавском происхождении названия Суздаль, тем более что рядом с этим ойконимом находятся такие наименования на -бол, как Вежболово, Киболо, Кинобол, Шухобал. Можно допустить, наконец, что *suzbal было переработано в Suđrdalr и т.п. в результате народной этимологии на скандинавской почве.

Ареал ойконимов на -бол ясно указывает на их мерянское происхождение, тем более что на территории ИМЗ другого столь распространенного ойконимического типа нет. Однако А. Альквист, признавая типичность названий на -бол для мерянских земель, тем не менее не идентифицирует их как мерянские [Альквист 2000а: 18]. В то же время попытки привлечь факты, относящиеся к другим территориям [Альквист 2000а: 31–32], не способствуют решению этого вопроса. Так, гидронимы Кундоболка и Пиченбал относятся к бассейну Мокши намного южнее ИМЗ. Уже поэтому они могут быть не мерянскими, а принадлежать какому-нибудь другому финскому этносу, быть перенесенными в эти места группой мигрантов и т.п. То же самое можно сказать и о населенных пунктах Арполово в Рязанской области, Выболово и Ко-рыпалово – в Нижегородской и др. Все такие факты, конечно, достойны внимания и должны тщательно изучаться, но в качестве аргумента они в настоящее время неприемлемы, так как не образуют ни системы, ни ареала.

Ареал ойконимов на -бол (карта 2) прежде всего показателен в том отношении, что соответствует зонам распространения этнонимов, образованных от меря (карта 1), и гидронимов с высокочастотной основой яхр- ‘озеро’ (карта 4). Это, как и ойконим Яхробол, бесспорное доказательство принадлежности топонимических элементов яхр- ‘озеро’ и -бол ‘селение’ к мерянской лексике. На это же указывает отсутствие названий на -бол в пределах ареала гидронимов на - Vx (карта 6) и зоны юхр- (карта 4), что свидетельствует о специфике субстратной топонимии нижнеклязьминского субрегиона и о том, что она, по-видимому, была создана не мерей, а каким-то другим финским народом. Показательно, что единичное для нижнеклязьминской зоны название Юхробо-лево находится на краю ареала -бол в переходной зоне от языка *jaxr-к языку *juxr- и смежно с наименованием истока Яхроболской, засвидетельствованным в документе XVI в. [Смолицкая 1976: 286].

Названия этого типа встречаются очень редко. Почти все они прилагаются к населенным пунктам. А.И. Попов в статье о топонимии мерянских и муромских областей приводит только Ка(р)чкодом, Тюх-тедомово, Шелшедам (Шельшедом), Шушкодом [Попов 1974: 19].

Топоним Ка(р)чкодом локализовать не удалось. Точно установлено местонахождение ярославских населенных пунктов Тюхтедомово (на современной карте Тюхтедамово) и Шельшедом, а также костромского Шушкодом (см. карту 3). Не без сомнения сюда можно отнести еще ойконим Талдом на севере Московской области. Кроме того, неоднократно зафиксированное в памятниках XIV–XVI вв. название Костромской волости Иледам [ДДГ, № 12, 20, 89 и др.] дошло до нас в виде ойконима Ильдомское на крайнем северо-востоке Ярославской области близ границы с Костромской. Фонетических препятствий для переработки Иледам > Ильдом нет, а в памятниках Иледам обычно упоминается рядом с гидронимом Обнора. Современный ойконим Ильдомское находится всего в десяти километрах от этой ярославской реки.

Есть предположение, что топоним Ильдомское надо связывать с мар. илыдыме ‘необитаемый’, ‘нежилой’ [Семенов 1891: 233; Кузнецов 1910: 54] и соответственно с мерянским *il’Doma ‘необитаемый (безжизненный)’, образованным с помощью каритивного суффикса, обозначающего отсутствие признака [Ткаченко 1985: 102]. Возможно, что некоторые субстратные топонимы на -дома(а), -том(а) в ИМЗ и на РС действительно содержат суффикс отсутствия признака. Однако топоним Ильдомское вряд ли относится к их числу, во-первых, из-за исторически засвидетельствованной исходной формы названия волости Иледам, а во-вторых, по причине вхождения этого топонима в «рифмованную» полосу названий на -(V)дом на севере Ярославской области (см. карту 3), которую не могли образовать каритивы из-за своей редкости (см. об этом ниже).

Наконец, есть основания считать, что упоминаемое в памятниках наименование слободки Шелшедам [ДДГ, № 89] следует отличать от современного ойконима Шельшедом близ Ярославля. Дело в том, что Шелшедам упоминается рядом со слободкой Кештома в Шохонском уезде, к которому не относились окрестности Ярославля. В то же время гидронимы Кештома и Шельша в бассейне Шексны находятся рядом. Таким образом, исторический Шелшедам и современный Шельшедом надо относить к разным объектам. Старожилы города Пошехонье утверждают, что прежнее название местности по реке Шельша – Шельше-домская волость (ТЭ). Вместе с тем в памятниках указывается и село Шелшодом Ярославского уезда [ПМЯУ: 25]. Здесь же на территории Заволжского стана Ярославского уезда неоднократно упоминается название урочища Широдома (Ширдома, Широдьма, Жирдома) [ПМЯУ: 198, 199, 200, 202, 204], которое также, по-видимому, следует относить к названиям на -(V)дом.

На территории Костромского края (КК) засвидетельствованы названия населенных пунктов Лиходомово (если не из рус. *Лихой Дом), Лоходомово, Шильдома (реки с таким названием нет), Шушкодом и урочища Шишедам (Шишадам). Кроме того, в самой вершине реки Лежа в Грязовецком районе Вологодской области находится куст 66

деревень Леждом. Поскольку эта территория непосредственно примыкает к границе Ярославской области, а других названий такого типа на Вологодчине нет, наименование Леждом также следует включать в число ярославских и костромских названий на -(V)дом. Таким образом, из двенадцати закартографированных названий этого типа пять засвидетельствованы в КК, пять – на Ярославщине, одно на крайнем юге Вологодской области и одно близ Москвы. Однако принадлежность наименований Талдом, Лиходомово и Шильдома к названиям на -(V)doM небесспорна.

Этот топоформант относится к ярко дифференцирующим, так как не имеет надежных соответствий в других финских языках. А.И. Попов указывает, что названия такого рода, прилагаемые к волостям и населенным пунктам, означают какой-то вид угодья или поселения и, возможно, связаны с севернорусским географическим термином едома, выступающим в различных значениях [Попов 1974: 19], но служащим, как правило, для обозначения урочищ [СРНГ 8: 323]. Недостаток фактов препятствует раскрытию семантики топоформанта, хотя такие названия, как Шельшедомская волость и куст деревень Леждом, действительно как будто бы указывают на значение ‘волость’, ‘группа поселений’, особенно если учесть, что ‘селение’, ‘поселение’ обозначается в субстратной мерянской топонимии другим детерминантом -бол (см. 1.3.2.1).

Можно, однако, предложить и другое объяснение. Зона распространения форманта специфична. Он не засвидетельствован во Владимирской, Ивановской, а также в южной половине Ярославской области и связан с северными окраинами мерянского ареала. Возможно, что это диалектная черта мерянской топонимии, обусловленная внешнелингвистическими моментами, отраженными в семантике соответствующего географического термина, который может означать какие-то региональные особенности местности или расположения селений. Во всяком случае большинство названий на -(V)дом (10 из 12) образуют на карте узкую полосу на левобережье Волги между нижним течением Шексны и нижним течением Унжи. Как раз по этой территории с юга на север проходят две гряды невысоких холмов – Даниловская возвышенность 67

и Галичская возвышенность. Поэтому нельзя исключать, что детерминант -(V)дом действительно связан со словом едома, но в значении ‘невысокая гора’, ‘возвышенность’, которое фиксируется в диалектных словарях [СРНГ 8: 323; СГРС III: 305]. Древние племена часто селились на возвышенных местах, где было безопасней и экологичней. Эту версию поддерживает и название реки Эдома, правого притока Волги выше Ярославля, которая в верховьях, где находится село Николо-Эдома, течет в крутых берегах между возвышенностей. На топографических картах показано, что и другие населенные пункты с названиями на -(V)doM обычно расположены на небольших возвышенностях.

Данные памятников (Иледам, Шелшедам) указывают на исходную форму детерминанта -едам, что также свидетельствует о связи -Vдом и едома. Статус детерминанта в этом случае подтверждается и такой параллелью, как Шишебольцево (см. 1.3.2.1) - Шишедам.

Возможно, что топооснова едом- представлена также в названии реки Едомша (Ведомша) в басс. оз. Галичское (КК), быв. с. Ведом-ша (Яр), гидронимах Ведомка (Моск) и Ведомость (Нижег).

Слово едома относят к неясным по происхождению. Предложенные этимологии неубедительны (подробности см. [Шилов 1997: 8– 10]). Не исключено, что оно собственно мерянское.

А. Альквист видит в названиях с окончаниями -том(а), -дом(а) каритивные образования с финно-угорским суффиксом отсутствия признака [Алквист 2001: 441–442]. К ним она относит ярославские топонимы Исколдома, Шелашедом (так!) и, может быть, Тюхтеданово (так!), которые сравниваются с Талдом, Шушкодом на смежных территориях. Уверенно рассматривается в качестве каритивного речное название Колдома ‘Безрыбная’ (приток Волги), имеющее такие параллели в Вологодской области, как Колдома и Кольдема (при смежной реке Рыбница). Кроме того, по мнению Альквист, «на основе сравнительного материала» к каритивным, видимо, можно отнести гидронимы Урдома, Кештома, Пертома и Шолтома [Алквист 2001: 442].

Надо, однако, иметь в виду, что Тюхтедамово находится на р. Тюхта. Поэтому ойконим может быть образован от гидронима.

Безусловно вторично название Леждом (< Лежа). Вполне вероятно, что к гидрониму восходят наименования Шелшедам, Шельшедомская волость (< Шельша). Очевидно, что названия такого рода не могут быть каритивными. Ареальная смежность позволяет перенести этот вывод и на другие названия с топоформантом -(У)дом.

Возможность существования детерминанта -(V)дом Альквист не рассматривает. Между тем, хотя бытование каритивных форм в субстратной топонимии ИМЗ и РС вполне вероятно, доказать факт кари-тивности той или иной формы в каждом конкретном случае крайне трудно, так как фиксации фонетического компонента -том(а), -дом(а) в исходе слова для этого явно недостаточно. Дело в том, что в топонимии обычно констатируется наличие признака, а не его отсутствие. Поэтому названия каритивного характера встречаются нечасто и не образуют сколько-нибудь заметных сгущений. В. Ниссиля пишет, что кари-тивные прилагательные на -ton, -ton обильно представлены в финской диалектной топонимии, но приведенные им примеры, которые относятся в основном к озерам, содержат преимущественно два каритива kala-ton ‘безрыбный’ и nimetön^* ‘безымянный’ [Nissilä 1962: 69]. Русские аналоги с префиксом без-, по данным ТЭ, также относятся прежде всего к водным объектам, особенно озерам, с абсолютным преобладанием каритивных топонимов, образованных от прилагательных безрыбный (безрыбий), бездонный и безымянный, ср. оз. Безрыбное, оз. Безрыбье, ур. Бездонная Ляга, оз. Бездонное, омут Бездонный, просека, р. Безымянная, бол., оз. Безымянное, о., руч. Безымянный и т.п. Кроме того, в русском языке по отношению к самым разным объектам широко используются топонимические образования от семантического каритива пустой, ср. грива, пожня, р. Пустая, оз., поле Пустое, луг, о., руч. Пустой, озера, пожни, ручьи Пустые и т.п. Прочие каритивы (пожня Безберезье, руч. Безвершинный и некоторые другие) – большая редкость.

В отличие от функционирующих языков словообразовательные каритивы в субстратной топонимии выявить трудно еще и потому, что финно-угорский по происхождению суффикс начинается с согласных т или д, которые могут выпасть, если основа имеет исход на согласный. В то же время компонент -ом(а) совпадает с суффиксом прилагательных и причастий -Vм(а), а также детерминантом -ма ‘земля’, что также создает трудности при выявлении каритивных форм.

А. Альквист справедливо утверждает, что «важнейшую роль в определении каритивного суффикса играет семантика топоосновы, а именно то, допустимо ли существование признака, выражаемого предполагаемой топоосновой, в связи с данным географическим объектом» [Алквист 2001: 442], но она не учитывает, что опора на этимологию субстратного топонима часто бывает шаткой.

Рассмотрим наиболее убедительный пример – Колдома ‘Без-рыбная (река)’ (фин.-угор. *kol ‘рыба’ + каритивный суффикс) [Алквист 2001: 442]. С формальной стороны этимология кажется безупречной, но возможно иное членение топонима – Колд-ома или Колдо-ма с выделением формантов -Vма или -ма. Следовательно, нужны дополнительные аргументы. Альквист пытается их найти, приводя вологодский ойконим Колдома, но название населенного пункта ‘Безрыбный (ая, ое)’ только озадачивает. Больше способствует решению вопроса лимноним Коль-дема по соседству с гидронимом Рыбница. Однако река Рыбница (значительный приток Лозско-Азатского озера) непосредственно не связана с небольшим озером Кольдема. Это лесное озерко находится в стороне от Рыбницы, причем, между Рыбницей и Кольдемой есть другие озера – Чертово и Потозеро. Кроме того, надо иметь в виду, что по наличию ихтиологической фауны озера обычно сравниваются с озерами, а не с реками (среди озер в отличие от рек много безрыбных – «пустых» или однородных по ихтиофауне – «щучьих», «окуневых» и т.п.). Речные же названия типа Рыбная, Рыбница и т.п. указывают на обилие рыбы по сравнению с другими реками.

Все это здесь говорится не для того, чтобы категорически отвергнуть предложенную этимологию волжского гидронима. Вполне 70

может быть, что Колдома на самом деле каритив со значением ‘Безрыб-ная (река)’ и что вологодский ойконим Колдома – какая-то метонимия с тем же значением, а лимноним Кольдема действительно ‘Безрыбное (озеро)’. Наша цель – показать, что аргументировать каритивность очень сложно, если даже основываться на этимологии субстратных топонимов и физико-географических реалиях.

Однако основная трудность, как уже было сказано, связана все-таки с выделением форманта, а соответственно, и основы. Топооснова колд- в топонимии широко распространена и сочетается с разными то-поформантами, ср.: Колда, р. (Пин), Колдай, руч. (Бел), Колдов, пок. (Бел), Колдозеро, Колдручей (Плес), Колдокурья, ур. (Пин), Колдома, оз., Колдомка, р. (Бел), Колдома, д. (Кир), Колдомский, руч., Колдомское, бол. (Нянд), Колдюга, р. (Влгд). Эти факты свидетельствуют, что даже такой, казалось бы, убедительный пример, как Колдома ‘Безрыбная’ может иметь другие этимологические решения. То же следует сказать и о названиях Пертома и Урдома, ср. соответственно топонимы Перта, Пертема, Пертнаволок, Пертова, Пертозеро, Пертоя, Пертручей, Пертуга, Пертюг и мн. др.; Урдомка, Урдюга (три названия!), Урдюж-ское, Урдярьозеро и др. (см. подробности в СТРС III, 85, 119, 149).

На территориях ИМЗ и РС множество топонимов с финалями -том(а), -дом(а), а некоторые из них зафиксированы по нескольку раз (Андома, Колдома, Охтома, Пертома и др.). Наличие общей основы для ряда названий с разными формантами (см. выше о топонимах с основами колд-, перт-, урд-) или характерная фонетическая примета, например, специфическая группа согласных хт в корне (Лохтома, Охтома , Рухтома, Ухтома и т.п.) почти всегда позволяют не только взять под сомнение, а и вообще отвергнуть предположение, что эти финали являются каритивными суффиксами*.

^* Как опасны «игры в суффиксы» показывает чисто формальное вычленение компонента -тома, -дома, при котором остающиеся «основы» принимают вид V- (У-дома), VC- (Ор-дома), CV- (Мя-дома), CVC- (Лох-тома), хотя фактически имеют структуры VC-, VCC-, CVC-, CVCC-.

Названия на -(V)дом, характерные для ИМЗ, при всей их малочисленности – не фантом, основанный на звуковом сходстве. Они обладают ареальной спецификой, связаны прежде всего с населенными пунктами, не имеют, что немаловажно, соответствия с глухим согласным (*-tom > <*>-том⁸) и параллелей в топонимии других финских языков. Поскольку эти наименования являются субстратными и засвидетельствованы на территории ИМЗ, их можно предположительно идентифицировать как мерянские по происхождению ойконимы. Что касается каритивных географических названий, то они в топонимии редки, их трудно выявить и определить как каритивы. На территории ИМЗ и РС много гидронимов со звуковыми комплексами -том(а), -дом(а), ср. Ис-колдом, Ирдом, Истомка, Колдома, Курдома, Урдома и т.п. Можно, конечно, допустить, что среди них есть каритивные, но доказать это в каждом конкретном случае затруднительно. С другой стороны, и не все названия населенных пунктов на -дом(ово), -дам(ово) следует относить к ойконимам на -(V)дом как по ареальным показателям, так и по характеру внутренней формы, ср. наименования деревень в памятниках Амстрадамово (Астрадамово) [Кусов 1993: 261] на Тверской дороге и Кошкодамово [Там же: 291]^* в Карачевском уезде.

В северной части ВОМ и КК озер сравнительно мало, и они не образуют таких скоплений, как статичные озера бассейнов Клязьмы и Оки. Именно поэтому там не было условий для сохранения лимнони-мов с озерным топоформантом, а несколько крупных озер, по-видимому, имели в мерянском языке другое обозначение *ner (< *mer) ‘большое озеро’, ‘море’ [Матвеев 1978] (см. 1.4.2).

Озерные названия на -(V)хр(V) ‘озеро’, характерные для ИМЗ, обсуждались неоднократно и обычно квалифицировались как мерянские

(см. [Попов 1965: 118–119; 1974: 18–19; Седов 1974: 32]). Эти названия в ИМЗ представлены достаточно широко, но почти все сосредоточены на юго-востоке региона во Владимирской области и прилежащих к ней южных окраинах Ивановской, где засвидетельствовано 32 таких наименования (фактически их, конечно, больше): 16 двусложных (Вихра, Махра), 15 трехсложных (Вочехро, Пузехра) и одно четырехсложное (Кочехоро). Наиболее плотно они расположены вдоль Клязьмы между устьем Нерли и местом впадения Клязьмы в Оку. Все это исключительно названия озер, т.е. собственно лимнонимы. Среди них отсутствуют образования с русскими притяжательными суффиксами ов и ин и почти нет наименований с суффиксами существительных (только Выхрица и, может быть, Вохрыч). Поэтому нет никаких сомнений в том, что -(V)хр(V) – озерный топоформант.

На других территориях ИМЗ выявлено только три названия этого типа: два озера с названием Махра в Московской и Владимирской областях и речка Инохра на западе КК. Поскольку наименование Ино-хра прилагается и к смежному болоту, вполне вероятно, что некогда болото было озером. Эти три названия находятся в пределах ареала высокочастотной топоосновы яхр- ‘озеро’ (карта 4), что и подтверждает правильность толкования топоформанта -(V)хр(V) как «озерного» детерминанта.

Многочисленные названия с основой яхр- на территории ИМЗ в свое время выявил М. Фасмер, сравнивая топонимы Яхробол, Яхра, Яхренга, Яхрянка, Яхрома [Vasmer 1935: 585], но не интерпретируя ее как мерянскую. Впоследствии названия ИМЗ и РС с основами яхр-, ягр-, явр- были сопоставлены с фин. jarvi, саам. jaw′re, мар. jar, jer, морд. erke ‘озеро’, причем эта этимология была подтверждена сравнением с реалиями [Попов 1948: 173; 1965: 118–119; 1974: 18–19; Матвеев 1965], а топонимы с основой яхр-, характерные для ИМЗ, стали рассматриваться как мерянские [Попов 1974: 18–19; Седов 1974: 32; Ткаченко 1985: 181; Матвеев 2001: 34–47].

или в мерянское время озером» [Альквист 2000а: 24], но нигде не говорит о том, что эти названия мерянские [см. Альквист 1997: 29–30; 2000а: 24–25; 2001: 458]. Альквист приводит топонимы Яхробол, Яхрома (4 названия), Яхромино, а также Ягренево [Альквист 2000а: 24–25]. В другой работе упомянуты еще Яхрово и Ягорба [Альквист 1997: 29]⁹.

Следует, однако, различать названия с основами яхр- и ягр-. Основа яхр- характерна для топонимии ИМЗ, а ягр- для РС (Ягрема, Ягрова, Ягрыш и др.). Колебания яхр- ~ ягр- в ИМЗ (Яхрома ~ *Ягрома) и ягр- ~ яхр- на РС (Ягрема ~ *Яхрема) не засвидетельствованы. Исключения объяснимы: Ягорба относится к северной части Пошехонья, смежной с РС, а многочисленные гидронимы Яхреньга (9 названий) на юго-востоке РС восходят к *Ягреньга. Они возникли в результате диссимиляции заднеязычных смычных. Это подтверждается тем, что в зоне, где распространены гидронимы Яхреньга, зафиксировано 12 речек и ручьев с названием Ягрыш.

Что касается наименования населенного пункта Ягренево близ Переславля-Залесского, то оно образовано от фамилии Ягренев, засвидетельствованной в документе XV в., относящемся к Переславскому уезду [АСВР I, № 82]. Отантропонимическое или отантропотопоними-ческое происхождение этого ойконима подтверждается и названием деревни Ягренево Бежецкого уезда, зафиксированным также в документах XV в. [АСВР I, № 147, 367, 568]. Деревня Ягренево близ города Бежецка (Тверская область) существует и в настоящее время. Трудно сказать, связаны ли эти ойконимы с основой ягр-, но к озерным названиям с основой яхр- они не имеют отношения.

Среди топонимов с основой яхр-, засвидетельствованных в ИМЗ, также не все следует учитывать. Наименование пустоши Яхрово, в 1627– 1628 гг. относившейся к сельцу Никольскому Шуромского стана [Смирнов 1929: 89], локализуется достаточно точно, так как известно местонахождение населенных пунктов Шурма и Никольское в Московской области. Однако посессивная форма названия и отсутствие адекватных сведений об объекте (пустошь!) делают проблематичной целесообразность его картографирования. Но поскольку пустошь Яхрово 74

находилась в непосредственной близости от реки Яхрома, можно не учитывать этот топоним без ущерба для точности ареала. Другой случай – деревня Яхромино Калязинского района Тверской области на берегу реки Жабня. А. Альквист приводит это название, подчеркивая, что рядом с деревней есть болото, которое «во время весеннего паводка превращается в озерко» [Альквист 2000а: 24]. Населенный пункт точно локализован, но посессивная форма и ненадежность сведений о водном объекте наводят на мысль о том, что в основе названия оттопонимиче-ский антропоним – фамилия Яхромин. Эту фамилию и обнаруживаем в документе начала XVI в., относящемся к Жабенской волости Кашинского уезда, где упомянут крестьянин Якуш Яхромин [АСВР III, № 172]. Естественно, что вторичное название картографировать нецелесообразно.

На территории ИМЗ до настоящего времени выявлено 12 субстратных топонимов, которые надежно возводятся к основе яхр-: Яхра, Яхренка, Яхрень (в некоторых источниках - Яхруша), Яхринка, Яхробол, Яхрома (4 названия), Яхромша, Яхронка, Яхруст (см. карту 4)*. За исключением ойконима Яхробол (> озеро Яхробольское) с прозрачной семантикой ‘Озерное селение’ (бол – ‘селение’), все эти названия обозначают реки. В восьми случаях установлено, что в бассейне реки есть озеро, в одном (Яхрома) несомненен факт существования озера в прошлом [Попов 1974: 18], в двух – данных пока нет. Но и этих сведений достаточно для того, чтобы видеть в основе яхр- обозначение озера. Основа яхр- устойчива: редкие варианты (Яхарма, Яхорма) [Альквист 1997: 29] либо фиксируют «акающее» произношение, либо окказиональны. Показательны и словообразовательные приметы: форманты -Ума (Яхрома, ср. Ягрема на РС) и -Vнь восходят к древним финно-угорским суффиксам прилагательных *Vm и *ń [Lehtisalo 1936: 86–91, 136–138; Серебренников 1963: 169; Галкин 1966: 64–66]. Эти же суффиксы в других названиях могли повлиять на форму русского слова (Яхренка, Яхринка,

^* А.И. Попов [Попов 1974: 18] приводит еще оз. Яхробомша и Яхорза (что?), но их местонахождение пока не установлено.

Яхронка). Формант -Vмша скорее всего восходит к сочетанию отыменного суффикса прилагательных с уменьшительным [Попов 1974: 26]*. Наиболее загадочен формант -уст (Яхруст), в котором, однако, можно видеть разновидность «речного суффикса» -Vxma, -Vrda, по мнению А. Альквист, мерянского [Альквист 2000а: 30–31; 2000б: 83, 86].

Отпадение начального j произошло, по-видимому, в гидрониме Ахробость (верховья р. Черемуха, впадающей в Волгу в гор. Рыбинск Ярославской области). К сожалению, нам известна только картографическая форма, но если она верна, то можно высказать следующие предположения. Поскольку основа ахр- ни на территории ВОМ, ни в КК, в других названиях не засвидетельствована, а самое верховье реки представляет собою обширное торфяное болото (бывшее озеро?), возможно, перед нами измененное наименование *Яхробость, т.е. произошел редкий случай утраты начального j в основе яхр-. В словообразовательном отношении *Яхробость можно сопоставить с Ягорба, а также с Яхруст и Яхробомша.

Таким образом, большинство суффиксальных образований от основы яхр- вполне вписывается в предполагаемые формальные характеристики мерянского языка как одного из финских языков (волжско-финского или близкого к ним), а основа может быть реконструирована в виде *jaxr или *jaxr.

Ареал основы яхр- соответствует ареалу этнотопонимов, производных от меря, образуя аналогичный пробел в юго-восточной части ИМЗ (см. карты 1 и 2). Поскольку нет исторических сведений о каком-либо народе, кроме мери, который проживал бы в период русского освоения этой территории в пределах зоны яхр- и ареала этнотопонимов, образованных от меря, нет другой этнотопонимии с подобной зоной распространения, а также нет никаких данных о каком-либо другом субстратном озерном термине с таким же ареалом, есть все основания считать реконструированный термин *jaxr (jäxr) мерянским.

^∗ Ср. в костромской гидронимии: р. Нея – р. Нельша (приток Неи) [Попов 1974: 26], р. Тома и рядом менее значительная р. Томша (притоки р. Мера) [ТЭ]. Ср. также Яхруша.

В ауслауте бессуфиксальные с точки зрения русского языка лимнонимы с детерминантом -(V)хр(V) обычно имеют окончание а (Вихра, Суехра) и о (Вышехро, Смехро). Примечательно, однако, что в старину фиксировались и варианты с конечным согласным р, ср. Нефр < *Нехр [АСВР III, № 480, 482]. В настоящее время формы с конечным р (Поныхарь, Семахар) встречаются реже (5 названий), чем наименования с вокалическим исходом, но они очень показательны, так как сохраняют консонантный ауслаут языка-источника.

Эти данные свидетельствуют о вероятности существования в языке субстрата основ с фонетической структурой CVC(C)-, что вело к взаимодействию согласных на стыке основы и топоформанта с консонантным анлаутом. Были и другие факторы, которые способствовали преобразованиям топоформанта: он находился в слабой позиции и, судя по всему, имел исход на труднопроизносимую в ауслауте группу согласных хр. Обычная для русского языка и устойчивая в положении перед гласным группа хр в ауслауте тем не менее не встречается [ОС 1974: 508], что и объясняет ее изменчивость в процессе фонетикоморфологического освоения. В то же время взаимодействие как консонантного, так и вокалического исхода основы с начальным j топофор-манта и последующим гласным приводило к ассимиляциям и диерезам, а как следствие этого – к широкому распространению двусложных лим-нонимов типа Вихра, Махра, которые возникали из многосложных.

Русское освоение устраняло труднопроизносимую группу согласных хр в ауслауте развитием окончаний о, а (Вохро, Вочехро, Вихра, Пузехра) и с помощью эпентетических гласных (Печхар, Поныхарь, Семахар , Учхор), а иногда тем и другим способом (Кочехоро, Ламхоро, Пурхало^* < Пурхаро). Есть фиксации, свидетельствующие о том, что этот процесс еще не завершен, ср. параллельные формы Поныхарь и Понехра, Семахар и Семахро. Все это объясняет многообразие

вариантов топоформанта, ср.: -ахар, -ахро, -ехоро, -ехра, -ехро, -ихра, -ыхарь, -хар, -харо, -хор, -хоро, -хра (-фра), -хро (-фро).

Анализ русского фонетико-морфологического освоения лимно-нимов на -(V)хр(V) важен прежде всего в том отношении, что позволяет реконструировать топоформант в виде *jVxr^*, поскольку при наличии гласного в ауслауте многовариантность русской формы субстратных названий маловероятна: гласный языка-источника заменяли бы на о или а русского языка, как это обычно происходит в заимствованных словах [Kalima 1919: 63–75; Матвеев 1959: 98–101]. Не мешает вспомнить и о лимнониме Рушеягръ на РС (см. СТРС I, 288–289; СТРС II, 264).

А. Альквист согласна с тем, что формант -хра, -хро достаточно типичен для мерянской территории и «относится, скорее всего, к мерянскому времени» [Альквист 2000а: 30]. Остается неясным, считается ли этот формант мерянским. Однако в одной из последних работ Альквист уже утверждает, что «сама география не позволяет нам рассматривать названия на -V + хра ‘озеро’ как мерянские» [Алквист 2001: 450].

В связи с этим полезно вновь обратиться к данным лингвистического картографирования и прежде всего к названиям Махра и Ино-хра, которые представляют большой интерес, во-первых, по той причине, что свидетельствуют об употреблении в пределах ареала основы яхр-термина *яхр в роли детерминанта, т.е. основа яхр- и топоформант -(V)хр(V) являются топонимическими реализациями одного и того же мерянского обозначения озера (см. карту 4), а во-вторых, потому что указывают на одинаковую адаптацию географического термина со значением ‘озеро’, выступающего в функции детерминанта, на всей территории ИМЗ. Показательно также, что лимноним Махра есть и среди названий клязьминских озер.

В общей сложности, было картографировано 35 названий на -(V)хр(V) (карта 4): Вихра, Вичехра, Войхра, *Вохра < Завохранец,

Вохро, Вохрыч, Вочехро, Выхрица, Вышехро, Инохра, Исихра, Качхра, Кивехро, Конхро, Кочехоро, Кочихра, Ламхоро, Ламхра, Махра (3 названия), Нефра, Нефро, Нечихра, Печехра (Печхало), Печхар, Поныхарь (Понехра), Пузехра, Пурхало (Пурхаро), Санхар, Селихра (Селехра), Се-махар (Семахро), Смехро, Суехра, Учхор. К территории Владимирской области относится 29 наименований, Ивановской – 4, Московской – 1, Костромской – 1, т.е. подавляющее большинство топонимов на -(V)хр(V) связано с Владимирской областью. Некоторые названия не удалось локализовать (Сезехра, Сохра).

Карта свидетельствует, что топонимы с детерминантом -(V)хр(V), кроме двух названий Махра и Инохра, сосредоточены в нижнем и среднем течении Клязьмы, в основном на левобережье ниже устья Нерли. Поэтому в дальнейшем будем именовать этот субрегион нижнеклязьминским. Из 32 нижнеклязьминских лимнонимов на правобережье Клязьмы зафиксировано 8, а еще 2 на левом берегу Оки недалеко от устья Клязьмы. Ареал достаточно плотен и четок, но явно связан с географическими условиями – множеством старичных озер в пойме Клязьмы и низовьях ее крупных притоков, что объясняет относительно хорошую сохранность лимнонимии: совокупность однотипных названий, хотя и подверженная русскому освоению, тем не менее не утрачивает формальный показатель.

А. Альквист, ссылаясь на Г.П. Смолицкую [Смолицкая 1973: 247; 1974: 65, 68], утверждает, что названия на -(V)хр(V) сосредоточены «в основном по среднему и нижнему течению Оки и нижнему течению Клязьмы» [Альквист 1997: 29; 2000а: 25]. Карта 4 свидетельствует, что это не так. Дело в том, что Смолицкая объединила с названиями на -(V)xp(V) более южные наименования на рха, рхи, рка, рга и др., которые тяготеют к мордовской топонимии, ср. морд. эрьке, эрьхке ‘озеро’. Перечень всех этих формантов приводится в работе Смолицкой [Смолицкая 1974: 65]. Позднее [Смолицкая 1987: 26] ареал названий на хра, уже без упоминания о других формантах, распространяется на правобережное Поочье от устья Пары до устья Теши, включая и низовья Мокши, с чем нельзя согласиться, так как в результате выделяется 79

обобщенный, недифференцирующий топонимию различных языков ареал, к которому некритически апеллирует А. Альквист. Между тем о необходимости различать названия на хра и рха (с вариантами) писал еще А.И. Попов [Попов 1965: 118–119; 1974: 18, 27].

Сопоставление ареала лимнонимов с формантом -(V)хр(V) и названий с основой яхр- (карта 4) позволяет сделать вывод, что в зоне яхр-встречаются отдельные наименования на -(V)хр(V), а в нижнеклязьминском субареале названия с основой яхр- отсутствуют. Это несоответствие находит объяснение, если учесть результаты картографирования других топонимических типов ИМЗ.

Коррелятивность ареала топонимов с основой яхр- и ареала этнотопонимов, производных от меря, позволяет идентифицировать эти топонимы как мерянские (см. карту 1). Отсюда следует, что сохранившиеся в зоне яхр- названия с топоформантом -(V)хр(V) тоже следует считать мерянскими, восстанавливая топоформант в виде *-яхр (< *jaxr или *jäxr). Это в первую очередь относится к двум названиям Махра к северу от верхнего течения Клязьмы, костромскому Инохра и уже не без сомнения к среднеклязьминским лимнонимам близ устья реки Нерль и выше по течению Клязьмы (см. карту 4). Соответственно отсутствие названий с основой яхр- и этнотопонимов, производных от меря, в нижнеклязьминском субареале позволяет предположить, что в этих местах для обозначения озер употреблялся другой географический термин, который, однако, фонетически был близок к *-яхр, поскольку в функции форманта адаптировался аналогичным образом, т.е. в -(V)хр(V).

По всей видимости, этот термин сохранился в названиях озер Юхор, Юхора, Юхро^*, а также Юхроболево (см. карту 4), которое зафиксировано на старинном «чертеже» окрестностей Владимира [Кусов 1993: 339], и может быть восстановлен в форме *юхр < *juxr, тем более что лимноним Юхроболево соответствует названию озера

^* Этот лимноним в устье Оки примечателен в том отношении, что является самым восточным из названий такого рода, значительно расширяя тем самым зону расселения жителей нижнеклязьминского субрегиона.

Яхробольское. Основанием для идентификации этой топонимической лексемы как географического термина служит не только относительная частотность названий и регулярность корреляции с объектом (озером), но и четкая ареальная противопоставленность основ яхр- и юхр-: эти термины находятся в отношении дополнительной дистрибуции, что позволяет выделять зону юхр-, для которой характерно отсутствие этнотопонимов, производных от меря. Веское подтверждение терминологического характера основ яхр-, юхр- и их исходного значения ‘озеро’, а также принадлежности основы яхр- мерянской топонимии можно видеть в оппозиции названий Яхробол в зоне яхр- и *Юхробол в зоне юхр-. Реконструированные термины несомненно родственны, при этом слово *juxr должно рассматриваться как эквивалент мерянскому *jaxr в каком-то неидентифицированном пока финно-угорском языке субрегиона нижней Клязьмы, а слово *бол (*păl ‘селение’ (см. 1.3.2.1) как общее достояние мерянского и этого неизвестного языка.

Поскольку освоение консонантного ауслаута *хг в терминах *jaxr и *juxr в русском языке осуществлялось одинаковым образом и уже рассматривалось в процессе анализа названий с формантом -(V)хр(V) (см. выше), заметим только, что в субстратных названиях представлены все способы переработки группы х_хг в ауслауте слова

*juxr, ср. Юхро (*juxr > Юхр[о]), Юхор (*juxr > Юх[о]р) и Юхора (*juxr > Юх[о]р[а]). Однако требует разъяснения различный вокализм терминов *jaxr и *juxr.

Интерпретация оппозиции *jaxr – *juxr^* должна увязываться с системным для марийского [Грузов 1969: 126–130] и пермских [Лыткин 1957: 81–82] языков процессом сужения корневого гласного. Серьезное подтверждение существования согласного ауслаута в этих терминах и сужения корневого гласного, отраженного в *juxr, находим в гидронимах с формантом -Vx (Вондух, Ландех, Люлих и т.п.). Названия этого типа, имеющие согласный ауслаут, характеризуются четким и плотным ареалом в нижнем течении Клязьмы (карта 6). См. об этих названиях 1.3.4.3.

О соотношении мерянской тополексемы *jaxr (*jaxr) с соответствующими словами в других финских языках см. СТРС II, 263–267.

На территории ВОМ выявлено и закартографировано 26 названий этого типа, но они крайне вариативны (-кор, -коря, -кур, -кура, -гор, -гора, -горь и др.) и не исключено, что имеют разные истоки, ср. Ункор, Учкор; Кочекоря; Качкур, Печкур, Сучкур; Вишкура (Вишкур), Печкура; Воскураш (< ? *Воскур); Латыгор, Укогор; Конгора, Янгора; Кучегорь, Пошагорь и др. Ареальные характеристики вариантов невыразительны, но в непосредственной близости от Волги на территории ВОМ названия такого рода редки, частотнее они в пойме Клязьмы и по нижней Оке, что, вероятно, связано с физико-географическими особенностями обозначаемых объектов (см. ниже). Выделим еще два названия рек с детерминантом -гора в бассейне Шексны (к русскому по происхождению оронимическому топоформанту -гора, обозначающему в КК и на РС

^* В настоящее время мерянские реконструкции еще очень условны. Учитывая фин. jarvi, мар. jar, следует восстанавливать мерян. *jaxr, но саам. jaw′re дает возможность думать о *jaxr. Соответственно допустимы варианты *juxr и *juxr в языке нижней Клязьмы. Поэтому формы *jaxr и *juxr пока следует воспринимать как условное обозначение обоих вариантов реконструкции.

горы и крутые берега, а по метонимии и населенные пункты, они не имеют отношения). Совсем нет наименований этого типа к востоку от рек Которосль и Клязьминская Нерль вплоть до Волги (кроме поймы Клязьмы, как уже было сказано, и довольно сомнительного Пошагорь в верхнем течении Луха).

Таким образом, на территории ВОМ названия с топоформантом -кор, -кур (и вариантами) сосредоточены в низовьях Оки, пойме Клязьмы, узкой полосой между верхним течением Клязьмы и Волгой, а также в низовьях Шексны. Обобщенный ареал этих названий воспроизведен на карте 5.

Картографирование позволило выявить и любопытное распределение наименований с различным корневым вокализмом формантов. Названия с гласным о сосредоточены преимущественно на северной и восточной стороне этого узкого ареала, а с гласным у – на южной и западной (см. карту 5). Интерпретация столь своеобразного распределения языковых фактов затруднительна, так как подобного рода фонетические соответствия широко распространены в финно-угорских языках, но могут проявиться и на русской почве. Пока следует заметить, что география названий с гласным у частично соответствует ареалу нижнеклязьминских наименований озер с формантом -(V)хр(V) и обозначению озера *juxr, а узкая полоса подобных названий, вытянутая с севера на юг, проходит и между Клязьмой и Волгой вдоль западной границы расселения мери.

Кроме закартографированных, есть еще несколько интересных нелокализованных названий (р. Каскура, ур. Мерлекуры [Попов 1947: 278], оз. Тюкогор, р. Тупгор), но они не могут изменить общую пеструю картину. Напротив, фиксации географических терминов в топонимическом употреблении (оз. Кура, оз. Куро, р. Курка, ур. Корья (топкое место по рр. Мал. Нерль и Тошма в Пересл. у. [Смирнов 1929: 44]), нело-кализованные пок. Кура, ур. Верхние Куры [Попов 1947: 278], а возможно, и две реки с названием Курга с их костромскими параллелями, о которых см. ниже) ясно указывают, что в роли детерминантов выступают географические термины *kur(V), *kor(V), *korja (*kor’a), которые 83

в определенных случаях трансформировались после гласных и сонорных в -гор, -гора, -горь (возможно, также -герь в результате каких-то не очень ясных ассимилятивных процессов в гидрониме Ундюгерь). Все это диалектные варианты одного термина, имеющего очень широкое распространение на РС как в виде русского диалектизма курья с преимущественным значением ‘речной залив’, ‘небольшая речка’, так и в полностью субстратных и полупереводных названиях гидрообъектов в качестве детерминанта -курья (-курье, -корья, -корье). Правда, на РС начальное к в топоформанте обычно сохраняется, хотя известны и примеры с начальным г, причем на территории близ Кубенского озера, очень близкой к мерянским землям (речки Кологорье *, Римгурье). Подробнее см. СТРС I, 194–197.

На территории ВОМ топонимы с рассматриваемыми топофор-мантами прилагаются прежде всего к рекам и пойменным («старичным») озерам, но иногда и к урочищам. Поэтому не исключено, что в ряде случаев формы на -гор(ь), -кор являются результатом переработки озерных названий на -(V)хр(V) в вариантах -хра, -хро, -хор. Первоначальная семантика термина, видимо, все же ‘речной залив’ (отсюда ‘старичное озеро’, ‘старица’), ‘небольшая речка’.

На территории КК соответствующие названия представлены слабо (всего 4 наименования) и только в его северо-западной части между верховьями Костромы и Унжи, причем лишь название реки Конно-горь (левый приток Костромы) явно относится к топонимам рассматриваемого типа и очень напоминает гидроним Конгора в Пошехонье.

Встречаются компоненты кур-, кор- и в основах. Ср. в ИМЗ гидронимы Куровка, Куромза, Курохта, Кореж (Кореш), лимнонимы Воскураш, Курово, Корама, Кораш. На территории КК есть рр. Курочи-на, Кора, Корега, Корюга, ур. Кураш. Здесь фактов меньше, чем в ИМЗ, и они менее показательны с формальной точки зрения (кроме Кураш). Возможно потому, что костромские названия не связаны с рассматри-

ваемым термином, хотя другие попытки этимологизации гидронимов Кора, Корега, Корюга нельзя признать удачными. М. Фасмер сравнивает Корега с фин. kuore ‘корюшка’ [Vasmer 1935: 547–548], но корюшка проникла в бассейн Волги только «в последние годы» [Атлас пресноводных рыб России: 174]. О.В. Востриков приводит для группы этих слов как данные Фасмера, так и фин. korea ‘красивый’, коми кöр ‘олень’ и вепс. kar ‘залив’ [Востриков 1979: 59–60, 70]. Все эти этимологии неубедительны, представляя собой набор случайных соответствий из территориально далеких языков.

Детерминанты -кура со значением ‘овраг’, -курья ‘проток’, ‘приток’ выделял еще Д. Европеус, считая их угорскими по происхождению [Европеус 1874: 12], но более убедительны прибалтийско-финские соответствия, ср. фин. kuru ‘длинное узкое углубление; залив или ложбина, ущелье или русло с крутыми берегами’ и саам. kurra, gurra, kur ‘узкое углубление (проход) в горной тундре’, ‘отверстие’, ‘ущелье’ [SKES: 247]. Подробнее см. СТРС I, 194–197.

Особую группу составляют два гидронима Курга на территории ВОМ и костромские названия с топоформантом -курга (Ликурга, Никур-га, Якурга*). Материал ограничен, поэтому их анализ затруднителен. Прежде всего следует иметь в виду, что волго-окские и костромские топонимы могут быть и не связаны друг с другом. Ярославское Курга, например, сопоставляют с фин. kurki, эст. kurg ‘журавль’ [Vasmer 1935: 559–560]. В то же время костромские наименования характеризуются односложными топоосновами ли-, ни-, я-, что в свою очередь вынуждает поставить вопрос, действительно ли здесь формант -курга, а, например, не -урга. К тому же Ликурга известно пока как ойконим, а Якурга зафиксировано также в форме Якург. Все это не дает оснований для сколько-нибудь серьезных обобщений. Все же примечательно, что в КК отсутствуют названия на -кор(а), -кур(а) и т.п. (кроме Конногорь на западной периферии КК) и, таким образом, топоформанты -кур(а) и -курга лингвогеографически оказываются в отношении дополнительной

дистрибуции: топонимы на -кур(а) характерны для ВОМ, на -курга – для КК. Поэтому можно предположить, что в топонимии ИМЗ отражены два родственных диалектных слова *kur(a) и *kurg(a).

Своеобразная география, возможные контаминации с лимнони-мами на -(V)хр(V), сильное варьирование и соотнесенность как с озерами, так и реками не позволяют использовать этот детерминант как надежный мерянский индикатор, тем более что подобные наименования встречаются нечасто.

За редкими исключениями, которые всегда оговариваются, при анализе гидронимов с финалью -а учитываются только трехсложные и весьма редкие четырехсложные названия. Объединение многосложных образований с двусложными (ср. [Алквист 2001: 438–439, 445]) при всех его плюсах, в частности, увеличении корпуса исследуемых единиц, все же нецелесообразно, во всяком случае, на первых этапах изучения того или иного топоформанта, так как среди двусложных названий могут быть топонимизированные географические термины, эллиптические топонимы, утратившие формант, наименования, представляющие собой чистые основы, вообще не имевшие форманта, и, наконец, двусложные образования, возникшие из многосложных в результате выпадения гласных. Отсюда следует, что объединение многосложных и двусложных названий при анализе субстратных топонимов с финалью -а нежелательно, так как может привести к искажению исходной картины. Разумеется, при совершенствовании методики, достижении определенных результатов, вычленении географических терминов в топонимическом употреблении, успехах в этимологизации топооснов и т.п. будет возможно и объединение какой-то части двусложных наименований с многосложными, но пока это преждевременно.

Финно-угорский речной детерминант -Vга подробно анализируется в СТРС I, 249–256, и СТРС III. Лингвоэтническая идентификация гидронимов на -Vга на территории ИМЗ, как и в других регионах, трудна прежде всего потому, что реконструируемые формы топоформанта *-jeg(a), *-jog(a), *-jug(a) и т.п. могут сопоставляться с обозначением реки в различных финно-угро-самодийских языках. Кроме того, исходную форму восстановить сложно еще и потому, что на русской почве в безударном положении корневой гласный топоформанта мог подвергаться интенсивной адаптации.

Всего на территории ИМЗ пока зафиксировано и закартографи-ровано 72 гидронима на -Vга (карта 6), притом на относительно небольшой по сравнению с ВОМ территории КК – 31, что может свидетельствовать о более позднем и довольно интенсивном заселении этой северо-восточной части ИМЗ носителями языка гидронимии на -Vra. Конечный гласный форманта -a может быть русского происхождения, особенно с учетом смежных ареалов -Vх и -Vг (см. подробнее 1.3.4.3), но нельзя исключить, что вокальная финаль была в языке-источнике. О ее характере судить трудно. Возможно, что это был краткий редуцированный звук, который получил дальнейшее развитие в русском языке и закономерно преобразован в а. Три случая употребления термина в функции топонима – Ёга (ВОМ), Ёга (КК), Юга (ВОМ), казалось бы, подтверждают эту версию. Серьезную проблему создает, однако, фиксация на восточной периферии зоны -Vra четырех названий Юг (см. карту 6), локализацию которых здесь можно объяснить взаимодействием -Vга с -Vх и -Vг в контактной зоне, что хорошо видно на карте. Ср. также Лух.

Анализ корневого гласного топоформанта позволяет сделать следующие выводы.

на -Vга в ВОМ. В КК отмечено только одно название на -ига (Ножига с вариантом Ножега). С учетом вокализма среднерусских говоров появление ы и и в топоформанте следует объяснить тенденцией к редукции, т.е. эти явления связаны с поздними этапами русской адаптации, что доказывается и колебанием форм: Вондыга / Вондога, Шордыга / Шордога в ВОМ, Ножига / Ножега в КК. Ср. еще в КК – Тожега, То-жига, Тожога, Тожуга.

В ареальном плане наблюдается очень пестрая картина, но надо заметить, что гидронимы на -ига, -ыга засвидетельствованы преимущественно во Владимирской и Ивановской областях и что в Ярославской области наименования на -Vга встречаются относительно редко. Первое уже объяснялось выше, второе представляет проблему, которую еще предстоит решать. Другие ареальные признаки не являются сколько-нибудь существенными.

В целом названия на -Vга образуют в ИМЗ довольно значительный массив, имеющий наиболее заметные сгущения в верховьях Клязьмы и на клязьминской Нерли, в низовьях Шексны, на правобережье и левобережье Волги между Костромой и Унжей, причем на правобережье Унжи заметна переходная зона от названий на -Vга к названиям на -Vг (см. карту 6). Эта территория в основном совпадает с зоной распространения мерянских этнотопонимов и ойконимов на -бол, что позволяет считать гидронимы на -Vга хотя бы по употреблению мерянскими и согласуется с выделением ареалов гидронимии на -Vх в низовьях Клязьмы и на -Vг к северо-востоку от Унжи. В этих гидронимических ареалах не встречаются мерянская этнонимия и ойконимы на -бол и -(V)дом, что и не позволяет относить их к мерянским, хотя они могут принадлежать языкам, близким мерянскому.

О.В. Востриков не считает возможным рассматривать наименования с детерминантом -Vга на территории КК как мерянские, именуя их условно названиями «племен топонимии на -ога/-ега» [Востриков 1979: 138]. Вряд ли все-таки следует отделять костромские гидронимы на -Vга от волго-окских как ввиду их географической смежности, так и особенно по причине совпадения всего ареала -Vга на территории ИМЗ с ареалами мерянской этнотопонимии и ойконимов на -бол, а также четкой ареальной противопоставленности названий на -Vга гидронимии на -Vх и -Vг. Можно указать также на совпадения в топоосновах, ср. Кистега (ВОМ) – Кистега (КК), Молога (ВОМ) – Молога (КК), Пе-чуга / Пичуга (ВОМ) – Пичуга / Печуга (КК).

Таким образом, анализ финно-угорского детерминанта со значением ‘река’ в его русских реализациях и выделение отдельных ареальных подтипов позволяет допустить, что названия с детерминантом -Vга на территории ИМЗ могут предположительно быть отнесены к мерянским, а наименования на -Vх и -Vг принадлежат каким-то иным лингвоэтническим общностям, может быть, близким к мерянской.

Гидронимы на -Vг большей частью находятся далеко за пределами ИМЗ (см. о них СТРС III). Напротив, названия рек на -Vх образуют смежный с мерянским языком ограниченный ареал, имеющий некоторые 89

общие черты с мерянской лингвоэтнической зоной. Поэтому в нашей работе их нельзя оставить без внимания.

Начало изучению этого гидронимического типа положил В.А. Никонов [Никонов 1960: 92–95]. Основываясь на фоностатистике, он гипотетически определил язык названий на -Vх как «наложение архаичнотюркского слоя на финно-угорский». Никонов отнес ареал названий на -Vх к бассейну Клязьмы и частично нижней Оки, но на карте в его статье они показаны на территории Рязанской области и крайнего юга Владимирской (южнее Мурома). Е.М. Поспелов справедливо считает названия на -Vх финно-угорскими и относит их ареал прежде всего к нижнему течению Клязьмы. Ему же принадлежит предположение, что исход этих названий связан с русской фонетической адаптацией г > х, и поэтому они могут быть сведены к субстратным гидронимам на -Vг [Поспелов 1967: 12–13]. Г.П. Смолицкая указывает, что названия на -Vх распространены главным образом в междуречье Клязьмы и Волги, хотя одиночные гидронимы встречаются и на правобережье Клязьмы, но на карте они воспроизводятся точечным способом преимущественно в Ивановской области [Смолицкая 1974: 64–65]. Наконец, О.Б. Ткаченко рассматривает названия на -Vх как бесспорно мерянские, объединяя при этом такие гидронимы, как Ландих, Пенюх с наименованиями на -Vха – Вондюха, Шарниха [Ткаченко 1985: 72–73]. Топоосновы вонд-, шарн-действительно можно считать мерянскими (см. 1.4), однако форманты типа -юха, -иха могут оказаться как чисто русскими, так и возникшими в процессе фонетико-морфологической переработки и словообразовательного освоения субстратного детерминанта -Vх. Во всяком случае безоговорочно объединять гидронимы на -Vха и -Vх даже в пределах ареала -Vх все-таки не следует.

Именно из этих соображений и в целях наибольшей доказательности при картографировании гидронимов на -Vх нами не учитывались названия на -Vха, а также гидронимы типа Лемешок и Елюшка (ср. пос. Палех – р. Палешка) даже в пределах ареала -Vх, хотя вполне

вероятно, что они образованы от таких наименований на -Vх, как *Лемех и *Елюх. В то же время наряду с названиями рек (24) были нанесены на карту несколько наименований озер (4) на -Vх, восходящих к речным названиям по метонимии. Таким образом, всего было закарто-графировано 28 названий (у Г.П. Смолицкой – 25), однако при почти одинаковом количестве нанесенных на карту названий полученные ареалы отличаются друг от друга: по данным Смолицкой, гидронимы на -Vх распространены даже в западной половине Ивановской области, по результатам нашего картографирования они довольно компактно расположены в бассейне нижнего течения Клязьмы между ее устьем и местом впадения реки Уводь, а частично также на прилежащем к этой территории левобережье Оки (см. карту 6), т.е. В.А. Никонов по существу верно определил ареал гидронимов на -Vх, однако на опубликованной им карте этот ареал оказался смещенным к югу, чему способствовал не очень точный штриховой способ воспроизведения ареала. Напротив, точечный способ прямо указывает на преобладание гидронимов на -Vх в бассейне р. Лух и на прилежащей к нему территории по реке Клязьме между ее устьем и местом впадения Луха (14 названий).

Сопоставление ареала гидронимов на -Vх с ареалами этнотопонимов, производных от меря, а также ойконимов на -бол и -(V)дом (карты 1, 2, 3) приводит к однозначному результату: ареал -Vх нигде не пересекается с ареалами названий, идентифицируемых как мерянские (-бол и -(V)дом) или указывающих на мерю (этнотопонимы, образованные от меря), примыкая к ним с востока и юго-востока. Единичный для Ивановской области гидроним Возоболь (верхнее течение Луха) находится уже за пределами ареала -Vх. Все это свидетельствует о том, что гидронимы на -Vх были созданы не мерей, а каким-то другим финноугорским народом.

Сопоставление ареала -Vх с ареалами топонимов с «озерными» основами яхр- и юхр- в свою очередь свидетельствует о том, что ареал -Vх коррелятивен с зоной юхр-, но не совпадает с территорией распространения основы яхр-. Это также означает, что лимнонимы с основой юхр- и гидронимы на -Vх были созданы не мерей, а каким-то другим 91

финно-угорским этносом, для языка которого был в той или иной степени характерен согласный ауслаут и сужение гласного в корне. Поэтому гидронимы на -Vх должны сравниваться прежде всего с топонимами на согласный в ауслауте (утратившими конечный гласный) и с наличием сужения гласного в корне, а именно с часто встречающимся гидронимом Юг (ср. фин. joki ‘река’) и многочисленными названиями рек на -Vг типа Нюрюг в Костромской и Вологодской областях.

Важно также, что ареалы -Vх и -Vг в Волго-Двинском междуречье находятся в отношениях дополнительной дистрибуции с ареалом -Vга. Для последнего характерны и мерянские этнотопонимы и ойкони-мы на -бол. В ареалах -Vх и -Vг они отсутствуют. Это подтверждает мерянский характер названий на -Vга в ВОМ и КК, поддерживает версию, что западная часть КК была давно освоена мерянами, и вместе с тем позволяет поставить вопрос о том, как обозначались населенные пункты в ареалах -Vх и -Vг и были ли вообще постоянные населенные пункты на этих территориях в дорусский период.

Интересно и то обстоятельство, что в КК засвидетельствован только один гидроним на -Vх в верхнем течении Унжи близ Кологрива (Вонюх), т.е. очень далеко от ареала - Vx в басс. Клязьмы. Это изолированное название скорее всего возникло в результате русской переработки из *Вонюг [Востриков 1979: 52], поскольку в верхнем течении Унжи распространены именно гидронимы на -Vr.

Проблему происхождения речных названий на -Vх, которым на РС соответствуют наименования на -Vr (ср. фин. joki, карел. jogi, саам. jokkâ ‘река’, мар. йогы ‘течение’, ‘поток’, ‘река’ и т.п.), решить нелегко. Как уже было замечено, эти названия характерны прежде всего для Ивановской и Владимирской областей, особенно для бассейна реки Лух (очевидно, из *jux ~ *jug ‘река’ с учетом, например, фин. joutsen -саам. njuk'са - морд. локсей ‘лебедь’). Несомненно, что зона распространения гидронимов на -Vх связана с волжско-пермским (и мерянским) ареалом топонимов на согласный (утративших конечный гласный), в частности, с часто встречающимся гидронимом Юг и многочисленными названиями рек на -Vг в Костромской и Вологодской областях.

В.А. Никонов, анализируя звуковой состав гидронимов этого типа, указывает на широкую употребительность у в первом слоге [Никонов 1960: 93]. В этом, без сомнения, следует видеть отражение тенденции к сужению гласных, явления системного для марийского языка [Грузов 1969: 126–130]. Добавим, что и в топоформанте -Vх узкие гласные у и и характерны по крайней мере для половины фиксаций. Обращает на себя внимание полное отсутствие ш в анлауте, очень характерного как для марийского, так и мерянского языка звука, при довольно частой фиксации с (Сасох, Саях, Сезух, Сердух, Серзух). Впрочем, выборка невелика, и все эти факты могут оказаться случайными. Однако в финно-угорской принадлежности названий на -Vх сомневаться не приходится. Учитывая лимноним Юхро в устье Оки и возможность проникновения нижнеклязьминцев на левобережье Волги, допустимо отнести к их языку и гидроним Выкса, соответствующий характерному мерянскому индикатору вёкса ‘озерный сток’.

На археологических картах бассейна Клязьмы показано очень мало памятников ниже устья Тезы, т.е. в зоне юхр- и -Vх. По преимуществу они находятся в бассейне Тезы и между Тезой и Лухом [Финно-угры и балты: 67–92]. Эти памятники квалифицируются как мерянские и муромские. При этом обращает на себя внимание почти полное отсут-свие поселений и могильников (одно мерянское селище и один могильник на Тезе, два муромских могильника между Тезой и Лухом). Между тем топонимический материал (лимнонимы на -(V)хр(V) и с основой юхр-, гидронимы на -Vх) довольно богат для сравнительно небольшой территории. В то же время здесь не обнаружены явные этнотопонимы. Трудно сказать, свидетельствует ли все это об образе жизни местного населения, например, об отсутствии постоянных жилищ. Остается открытым и вопрос об этнической привязке топонимического субстрата в этой зоне, хотя скорее всего он должен принадлежать муроме.

Д.П. Европеус первым попытался рассматривать в комплексе названия Средней и Северной России с формантами -Vкша, -Vкса, -Vхта, -Vгда, правда, оперирует он фактически «формантами» -шегда, -логда, -лехта, -локша и т.п., интерпретируя их в соответствии со своей угорской гипотезой [Европеус 1868: 62–63; 1874: 7–10]. Тем не менее важно, что он посчитал возможным сопоставить эти весьма специфичные топонимические типы, лингвоэтническая интерпретация которых стала одним из узловых вопросов исследования субстратных географических названий Русского Севера и Центра России.

Несмотря на многочисленные попытки решения этой проблемы и определенные сдвиги, до разгадки тайны происхождения этих названий еще далеко. В нашей работе названия на -Vкша, -Vкса и на -Vхта, -Vгда рассматриваются в отдельных разделах (1.3.4.4.1 и 1.3.4.4.2), а затем предпринимается попытка их сопоставления (1.3.4.4.3).

М. Фасмер рассматривает наименования на -Vкша, -Vкса как единый топонимический тип [Vasmer 1941: 20]. Он приводит в общей сложности 14 названий на -Vкша и 5 названий на -Vкса. Из них к территории ИМЗ относится 8: Колокша, Серокша, Сорокша, Вижекша, Ки-декша (Влад. г.), Лебакша, Молокша (Яр. г.), Куекша (Костр. г.). За пределы ИМЗ выходят Инокша, Варекша (Ряз. г.) и Мамокша (Вят. г.). Остальные наименования на -Vкша относятся к территории Русского Севера и Северо-Запада (Шамакша, Шотукша, Котокша). Все названия на -Vкса, которые приводит Фасмер, зафиксированы в Вологодской губернии (Илекса, Чалекса, Тордокса, Шомокса, Востракса).

Фасмер указывает, что названия этого типа до сих пор не удалось объяснить при помощи финно-угорских языков, но они без сомнения неиндогерманские и принадлежат древнему доиндогерманскому населению, которое с течением времени было оттеснено на север и северо-восток, где возрастает количество названий такого рода.

Выводы Фасмера справедливы только в отношении неиндогерманского характера названий на -Vкша, -Vkca, а их ареал установлен неточно (см. карты 7, 8). Можно говорить только о преобладании -Vкша в ИМЗ и -Vкса на РС. К северо-востоку наименования на -Vкса выклиниваются, полностью исчезая за Северной Двиной в бассейне Пинеги.

Следует заметить, что в другой работе [Vasmer 1935] некоторые названия на -Vкша возводятся Фасмером к марийским и, соответственно, мерянским данным. Таковы Куекша в КК ~ мар. kuaks, kuas ‘мелкий, неглубокий (о воде и ямах)’ [Ibid.: 549] и две реки Колокша в ВОМ ~ мар. kol ‘рыба’ [Ibid.: 554, 567], причем топоформант во всех случаях сопоставляется с марийским словообразовательным суффиксом -kš- или -(a)kš-, указывающим на назначение предмета или обладающим уменьшительно-ласкательным значением [Галкин 1966: 18–20]. Толкование топоформанта проблематично, напротив, этимологии основ, особенно кол- в Колокша, правдоподобны.

Кроме того, Фасмер считает мерянским гидроним Икша (Моск, Нижег), сопоставляемый с мар. iksä ‘ручей между двумя озерами (на волжских лугах)’ [Vasmer 1935: 570]. Это сравнение также кажется перспективным.

Другую возможность интерпретации топоформанта -Vкша рассматривает А.И. Попов, который видит в формантах - Vkca, -Vкша рефлексы падежных форм, в частности, генитива единственного и множественного числа, образуемых по соответствующим моделям прибалтийско-финских языков, ср. такие пары названий, как Тулос - Тулокса, Илес - Илек-са и т.п. [Попов 1949: 64; 1965: 110]. Этот путь впоследствии неоднократно обсуждался, причем форманты рассматривались на прибалтийско-финском фоне, но проецировались на различный финно-угорский материал (ср. [Муллонен 2002: 217–222]; СТРС II, 27–28).

В.В. Седов считает, что гидронимы на -Vkca, -Vкшa «выявляют древнюю диалектно-языковую группировку финно-угров, из которых впоследствии развились прибалтийские и поволжские языки» [Седов 1974: 25]. На составленной им карте [Там же: 26–27] названия этого типа образуют особенно плотный ареал в зоне ИМЗ, т.е. на правобережье 95

Волги до Клязьмы на юге и на левобережье между средним течением Шексны и Унжи на севере. Реже они встречаются к западу от ИМЗ в бассейне верхнего течения Волги и районе оз. Ильмень, к востоку – вплоть до бассейна Ветлуги, к юго-востоку – между Окой и Сурой и к югу – в бассейне Оки до устья Москвы. Таким образом, В.В. Седов восстанавливает огромный гидронимический ареал, который он отождествляет с археологическим ареалом культур сетчатой и рогожной керамики, подчеркивая, однако, что наибольшая концентрация этих гидронимов приходится на ареал волосовской культуры, в основном совпадающий с территорией ИМЗ (исключая нижнее течение Оки на юго-востоке и бассейн Унжи на северо-востоке).

В другой работе [Седов 1971: 111–112] указывается, что названия такого типа известны на всей территории ВОМ, хотя в восточной части их больше. К западу и юго-западу от ВОМ они неизвестны, зато встречаются в Вологодской, Кировской, Новгородской и Псковской областях, хотя и реже, а также на правобережье нижней Оки, т.е. в области расселения предков мордвы.

Этот громадный ареал может быть еще расширен путем привлечения многочисленных названий с топоформантом -Vкса (реже и -Vкша) на РС, а также карельских и присвирских. Именно этот «ареал топонимии на гласный + кса (кша)» воспроизведен на карте (рис. 1) Е.М. Поспелова, помещенной в статье о топонимическом атласе Центра [Поспелов 1974: 45–47], где констатируется, что топонимия на гласный + кса (кша) распространена на пространстве от окского побережья до побережья Белого и Баренцева морей. На другой карте «Топонимия на гласный + кса (кша) в Центре» (рис. 2) приведено 42 названия этого типа (15 на -Vкса и 27 на -Vкша), среди них 6 двусложных, которые могут оказаться топонимизированными географическими терминами (Экса и Акша, Икша, Окша, Юкша, Якша)^*.

В свою очередь А. Альквист указывает, что из ярославских топонимов большинство (не меньше 2/3) составляют названия на -Vкша и,

Гидронимы Акша, Юкша, Якша вряд ли являются таковыми.

следовательно, только треть общего количества топонимов приходятся на имена с формантом -Vкса [Алквист 2001: 445]. Здесь же она подчеркивает, что в Средней России преобладают наименования с формантом -Vкша, а на РС – с -Vкса. Эти наблюдения соответствуют действительности.

По-видимому, какая-то ясность в вопросе о происхождении соответствующих топонимов может быть достигнута путем таких процедур, как раздельный анализ названий с формантами -Vкша и -Vкса с последующим их сравнением, анализ названий по отдельным регионам, сопоставление основ топонимов с формантами -Vкша и -Vкса и сравнение этих названий с наименованиями на -Vxma, -Vrda (см 1.3.4.4.3).

А. Альквист допускает двоякое происхождение топонимов с формантами -Vкша, -Vkca: в основе этих формантов могут быть гидронимические термины, засвидетельствованные в топонимии Средней и Северной России, типа Екса, Экса, Икса, Икша и даже без начального гласного Кша, Кза (Гза? - А.М.), или эти форманты родственны финскому суффиксу -s(-ksi): -kse- с первоначальным значением диминутив-ности [Алквист 2001: 444–446]. В любом случае Альквист считает их финно-угорскими [Алквист 2001: 445].

Гидронимы с топоформантами -Vкса и -Vкша на территории ИМЗ, очевидно, относятся к одному словообразовательному типу, а то-поформант в обеих его разновидностях, по-видимому, следует рассматривать как детерминант. Целесообразно, однако, как уже было сказано, проанализировать эти подтипы по отдельности.

Названия на -Vкша образуют не очень плотный, но весьма четкий и равномерный ареал, охватывающий по существу всю территорию ИМЗ, кроме пространства между Волгой, Клязьмой, Которослью и клязьминской Нерлью, т.е. прежде всего бассейна нижнего течения Клязьмы с притоками. Единственное исключение – Шилекша (приток р. Елнать в Ивановской области) относится к крайнему северо-востоку этой зоны и ни в какой мере не влияет на установление ареала (см. карту 7). Почти все эти наименования являются гидронимами, два исключения (Волокша, оз., Влад. и Кидекша, с., Влад.) связаны с метонимией.

Поскольку ареал гидронимов на -Vкша в основном совпадает с зоной распространения этнотопонимов, производных от меря, а также ойко-нимов с детерминантом -бол и топонимов с основой яхр- (см. карты 1, 2, 4), интерпретируемых как мерянские, можно предполагать, что и гидронимы на -Vкша тоже мерянского происхождения. Есть, правда, осложняющее обстоятельство: названия на -Vкша зафиксированы и за пределами территории ИМЗ, особенно восточнее и южнее, а именно в Кировской области (Мамокша), Нижегородской (Пенякша, Шилекша, Ялок-ша), а также в Республике Марий Эл (Ирыкша / Ирекша). Возможны три варианта объяснения: 1) мерянский ареал был несколько шире, что проблематично; 2) гидронимы с этим формантом были характерны не только для мерянского языка, но и для некоторых других, смежных с ним языковых общностей; 3) названия на -Vкша не являются мерянскими, а принадлежат какому-то более древнему субстратному слою. Совпадение основного массива гидронимов на -Vкша с зоной этнотопонимов, образованных от меря, и другими мерянскими ареалами, казалось бы, свидетельствует больше в пользу второго объяснения. Проблему создает, однако, соотношение ареала -Vкша с ареалами других гидронимических типов ИМЗ (см. 1.3.4.4.3).

Среди картографированных названий на -Vкша (28 трехсложных наименований) преобладают названия на -екша (Вижекша, Куек-ша) - 13 фиксаций и -окша (Колокша, Молокша) - 11 фиксаций. Кроме того, засвидетельствованы 3 гидронима на -акша (Варакша, Лебакша, Подакша) и один на -икша (Шиликша). Есть еще двусложные Вокша и Икша, которые возможно, являются топонимизированными географическими терминами (из *okša и *ikša). Поскольку среди трехсложных преобладают названия на -екша и -окша, эти подтипы должны считаться основными, но, учитывая возможность влияния русской фонетикоморфологической модели образования сложных слов с соединительными гласными е и о или слов с суффиксальными образованиями, имеющими параллельные формы с е и о (см. СТРС I, 151), нельзя исключить, что -екша < *-икша (ср. Шиликша и Икша). Для варианта -окша

показательно сравнение с Вокша < *Окша < *okša или Вокша < *βokša < *okša.

Ряд названий локализовать не удалось, в частности, гидронимы Падокша и Сорокша в басс. Клязьмы, а также названия рек Берекша или Берекса (Влад. у.), Вокша (Иван), Вокшинка (Яр), Инекша (Яр), Инокша (Ряз. г.), Шаликша (Нижег). Среди них наиболее интересны Вокша и Вокшинка, поскольку они, по всей вероятности, являются то-понимизированными географическими терминами, что служит подтверждением детерминантного характера топоформанта -Vкша. С этимологической точки зрения важны также Инекша, Инокша (см. 1.4).

Проблема происхождения форманта -Vкша имеет несколько решений. С учетом двух гидронимов Вокша, а также Вокшинка связь -Vкша с соответствующим географическим термином кажется достаточно убедительной. Вместе с тем надо иметь в виду и гидроним Икша (Моск), тем более что аналогичное название реки есть и в Республике Марий Эл. Поэтому детерминант -Vкша может быть сопоставлен как с фин. oksa ‘ветвь’ и его прибалтийско-финскими, саамскими (oak′se) и марийскими (ukš, uks) соответствиями [SSA 2: 262; YS: 92–93], так и с марийским икса ‘залив’, ‘заводь’, ‘старица’, ‘речка’, ‘приток’ [СМЯ II: 34]. Возникает вопрос, есть ли какая-либо связь между реконструируемым волжско-финским *oksa ‘ветвь’ [UEW: 716] и марийским икса, а также, видимо, связанным с икса мерянским по происхождению вёкса. Мар. ukš, uks ‘ветвь’, которое закономерно выводится из фин.-волж. *oksa ‘ветвь’, ясно указывает на отсутствие такой связи. Кроме того, детерминант -Vкша имел значение ‘ветвь’, ‘приток’, тогда как вёкса обладает специфической семантикой ‘озерный сток’. Очевидно, это фонетически близкие, но разные лексемы. Консонантная группа кш позволяет сопоставлять детерминант -Vкша прежде всего с марийскими данными (укш), однако субстратный термин сохраняет более древний вокализм анлаута по сравнению с марийским языком, где произошло сужение гласного о > у [Грузов 1969: 127]. Допустимо, однако, и развитие «соединительных» гласных о и е на русской почве. Другие соображения см. СТРС II, 27–28.

Топоформант -Vкса на территории ИМЗ встречается значительно реже. Закартографировано 15 трехсложных названий (Ворокса, Мо-локса, Подокса, Узокса и т.п.), из них 11 на территории ВОМ и 4 - в КК (см. карту 8). Почти все эти названия обозначают реки, редкие исключения явно связаны с метонимией: Керакса, омут (Яр), Молокса, бол., в прошлом озеро (Яр). Многочисленные гидронимы Вёкса (Яр, КК, Влгд)^* не могут быть прямо связаны с гидронимами на -Vкса, поскольку они, во-первых, характеризуются специализированным значением ‘озерный сток’, во-вторых, имеют в анлауте спирант в, в-третьих, скорее связаны с мар. икса и субстратным гидронимом Икша, а в конечном счете и с коми-зыр. вис (виск-) ‘протока’, причем в данном случае значение устанавливается не только по корреляциям названий и объектов (рек, текущих из озер). Оно подтверждается нарицательным вёкса ‘озерный сток’, известным в некоторых говорах обширного региона ИМЗ (подробно см. вёкса в 1.4). К родственным с вёкса географическим терминам, видимо, восходят гидроним Выкса (Нижег), имеющий точное соответствие в белозерском Выкса на РС, а возможно, и Гза (о котором см. в 1.3.4.4.2 в связи с проблемой озвончения консонансов).

Географические названия на -Vкса в целом вписываются в зону -Vкша (см. карты 7, 8). Имеющиеся особенности невелики. Три названия на левобережье Волги в низовьях Шексны и в бассейне Мологи (Верекса, Ворокса, Надокса) находятся в пределах северного («пошехонского» в широком смысле) продолжения мерянской зоны, а два гидронима на левобережье клязьминской Нерли (Подокса и Подыкса, очевидно, обозначающие смежные объекты) относятся к промежуточной территории между мерянской и нижнеклязьминской зонами. Совпадение ареалов, звуковая близость формантов, сравнительная малочисленность названий на -Vкса, а также наличие параллельных форм Молокша – Молокса, Подакша - Подокса дают возможность видеть в детерминанте -Vкса фонетическое соответствие более частотному -Vкша, однако причину такого варьирования установить нелегко, тем более что это

явление не носит ареального характера. Поэтому трудно сказать, было ли оно в языке-источнике или связано с русской адаптацией. Вокализм детерминанта -Vкса, на первый взгляд, отличен от -Vкша (см. табл. 1), однако эти данные не показательны из-за количественного несоответствия сравниваемых множеств. К тому же, значительная разница между -екша (13) и -екса (2) во многом снимается, если учесть частотность гидронима Шилекша (5 объектов) и его вариации Шелекша (1) и Ши-ликша (1). Так или иначе, о каком-либо воздействии гласных на консонантный состав детерминанта думать не приходится. Можно, конечно, предполагать, что спирант усваивался двояко (например, при его шепелявости), в одних случаях воспринимаясь как ш, а в других – как с. Однако диалектное колебание *š ~ *s, вполне вероятное в пределах столь обширной территории, ареально не подтверждается. Вместе с тем нельзя исключить возможность ассимилятивных процессов, например, дис-тактного воздействия переднеязычных д, з, с, обусловивших *кш > кс в языке-источнике или уже в русском языке. С другой стороны, *кс могло преобразоваться в кш, когда название начинается с шипящего (*Шелекса > Шелекша, *Шомокса > Шомокша и т.п.), а таких случаев довольно много. Факты противоречивы, поэтому вопрос остается пока открытым, т.е. можно с достаточным основанием говорить о едином источнике формантов -Vкша и -Vкса на территории ИМЗ, но уверенно определить направление перехода и его механизм мы пока не в состоянии.

Гидронимы этого типа на территориях ВОМ и РС привлекли в свое время внимание Д.П. Европеуса, который считал их угорскими [Европеус 1868: 62–63; 1874: 7–10]. Я. Калима относил названия

на -Vxma, -Vrda к неизвестным языкам [Kalima 1935: 131]. М. Фасмер рассматривал наименования рек на - Vxma, -Vrda в одном ряду с гидронимами на - Vкшa, - Vkca, считая их неиндогерманскими, которые вместе с тем не удается объяснить на финно-угорской почве [Vasmer 1941: 19– 20]. Он приводит 9 названий на -Vxma [Ibid.: 19]: Печухта, Тумахта (Твер. г.), Сонохта, Воехта (Яр. г.) и др. Кроме того, Фасмер справедливо причисляет к этому типу и модификации на -хоть (< -Vхта), а именно Сольдобохоть, Изохоть, Обухоть (Яр. г.). Названия на -Vгдa рассматриваются им как отдельный тип, к которому относятся Печегда (Яр. г.), Судогда, Шижегда (Влад. г.), а также Вычегда [Ibid.]. Позднее Б.А. Серебренников указывал, что гидронимы на - Vxma, - Vгдa являются специфически угорскими, поскольку эти топоформанты можно сопоставить с манс. ахт ‘протока’ [Серебренников 1968а: 43; 1968б: 138]. Обско-угорские толкования гидронимов на -Vxma, -Vгдa находим в работах А.П. Афанасьева [Афанасьев 1996: 18, 52, 151], который видит в этих формантах, как и в основах ухт-, охт-, вохт- [Афанасьев 1976; 1979], обско-угорские слова со значением ‘волок’. А.Л. Шилов приводит как обско-угорские, так и прибалтийско-финские параллели, рассматривая гидронимию с этими формантами как древнее финноугорское наследие [Шилов 2001: 14-16]. А. Альквист считает -Vxma, -Vгда «единственным надежным мерянским гидронимическим формантом», обладающим очень четким ареалом [Альквист 2000а: 30–31]. Однако в другой своей работе она высказывается более осторожно: «в целом распространенность компонента -Vгдa, -Vxma сосредотачивается на мерянских землях» и «вполне возможно, что компоненты -хоть и -Vxma, -Vгдa, если они связаны друг с другом, относятся именно к мерянскому периоду» [Алквист 2001: 447].

Вообще говоря, свести формант -Vгда к -Vхта не так легко. Самый простой путь, видимо, предположить, что -Vхта < *-Vкта с диссимиляцией глухих смычных в одном случае (*кт > хт) и озвончением (*кт > гд) в другом. Группа согласных кт действительно редко встречается как в ИМЗ, так и на РС. Поэтому изменение *кт > хт представляется правдоподобным. Нельзя исключить и вероятность озвончения 102

консонанса в интервокальном положении. Тенденция к озвончению характерна как для субстратных топонимов ИМЗ, так и РС, причем она распространяется не только на одиночные звуки, но и на группы согласных (см. об этом СТРС III, 39-40), ср. в ИМЗ Верегжа, Ксегжа, Выжегда, Судогда, ср. также Гза из *Огза < *Окса или *Игза < *Икса. Возможно озвончению могла способствовать фонетическая структура слова, в частности, наличие в топооснове звонких согласных.

Альквист соглашается с тем, что -Vгда является озвонченным вариантом гидронимического суффиксального компонента -Vxma, о чем, как она считает, свидетельствуют, например, варианты типа Со-нохта - Соногда или Воржехоть, Воржегод, Воржеготь [Алквист 2001: 446]. Вообще говоря, в живой речи местного населения ТЭ колебания такого рода почти не фиксирует. Когда же они засвидетельствованы, то в своем большинстве объясняются забывчивостью или некомпетентностью информанта, невнимательностью записывающих и тому подобными внешними причинами. Но даже если будут выявлены случаи достаточно регулярного смешения таких согласных, это будет мало способствовать решению вопроса в принципе, поскольку оппозиция -Vхта ~ -Vгда явно принадлежит глубокой старине, русской либо финноугорской или обеим вместе. Одну из возможностей надо видеть в обратном словообразовании, например, по такой модели *Вычехта > Вычегодский > Вычегда.

Приведем теперь результаты формантно-ареального анализа. Закартографировано 36 названий на -Vхта, -Vгда, а также на варианты -Vхоть и -Vхть. Из них на территории ВОМ – 28, в КК – 8. Волгоокские гидронимы членятся на названия с топоформантами -Vхта (Во-ехта, Молохта, Нерехта, Шимахта и др.) - 16, -Vгда (Выжегда, Пече-гда - 2 наименования, Судогда, Шижегда, а также Гда, о которой см. ниже) - 6, - Vхоть (Воржехоть, Кирехоть, Песохоть, Пунтрохоть, Солдобохоть) - 5 и -Vхть (Порехть) - 1. В КК засвидетельствовано 7 названий на -Vхта (Волмахта, Колохта, Нерехта, Норохта, Серахта, Тоехта, Шомохта) и одно на -Vгда (Печегда). Не удалось локализовать или остались за пределами бланковой карты на территории ВОМ 103

8 названий - Изохта (Изохоть), Кужехта, Курохта, Обухоть, Пелех-та, Печухта, Санохта, Тумахта и 4 названия в КК - Инзахта, Нем-дохта (Нендохта), Печегда, Сорохта. В сумме это составляет 12 названий: 10 топонимов на -Vхта, одно на -Vхоть и одно на -Vгда. Таким образом, всего пока выявлено 48 гидронимов, из них на -Vхта – 33, -Vхоть – 6, -Vгда – 8, -Vхть – 1. Уже отсюда становится ясно, что основной вариант образуют названия на -Vхта. По начальному гласному топоформанта наименования распределяются следующим образом^*: -ехта, -ехоть, -ехть - 20, -охта, -охоть - 17, -ахта - 8, -ухта, -ухоть - 2. Поскольку в субстратной топонимии как ИМЗ, так и РС речные форманты обычно имеют в анлауте е или о, что связано с восприятием их русскими как своего рода соединительных гласных, то статистика достаточно обычна и в общем остается неясным, какой гласный был в этом случае в языке-источнике. Вариант -ахта вполне мог возникнуть из -охта на почве русского аканья, но это мало меняет общую картину. Напротив, большой интерес представляют очень редкие топоформанты -ухта и -ухоть (см. ниже), если только русские формы достаточно точны, а это трудно установить, так как гидронимы не локализованы.

По данным фонетического анализа с учетом частотности первоисточник детерминанта реконструируется в виде *ехта или *охта, причем имеются не очень надежные данные о первичности *ехта, ср. Сонехта [ПМЯУ: 132, 133] и современное Сонохта. Тем не менее наиболее вероятной исходной формой следует считать *ухта (см. об этом ниже). Что касается варианта -Vхоть, то он легко объясняется обратным словообразованием в русском языке, ср. засвидетельствованные в памятнике XVI в. р. Печехта [ПМЯУ: 157, 158], но бол. Печехотцкое [ПМЯУ: 140] < *Печехотское. Ср. Изохта [Алквист 2001: 446] и Изо-хоть [Vasmer 1941: 19], Нерехта (4 названия) и Нерехотцкое, с. [АСВР I, № 130], Нерехотьские Соли [АСВР I, № 131], Нерехъть [ПСРЛ 24: 111], а также такой вариант гидронима Лехта, как Лехоть [Алквист 2001: 447].

По этой модели возникли формы Воржехоть, Песохоть и т.п., что позволяет реконструировать более древние *Воржехта, *Песохта и т.п. Варианты со звонким консонансом гд (Выжегда, Печегда и т.п.) могли появиться в результате ассимилятивно-диссимилятивных процессов на русской почве (ср. Печехта и современное Печегда). Этому могла способствовать и медиальность консонантной группы.

Наиболее вероятные на первый взгляд реконструируемые географические термины *ехта или *охта не зафиксированы в самостоятельном топонимическом употреблении (гидронимы <*>Ехта, <*>Охта в ИМЗ не засвидетельствованы)^*. Возможные производные типа Во-хтенка (басс. Оки между реками Гусь и Унжа, см. [Смолицкая 1976: 190]) вызывают известные сомнения, поскольку могут явиться результатом переработки *Вохтема, *Вохтенга и т.п. К тому же, Вохтенка находится уже вне ареала -Vхта (см. карту 9).

Альквист приводит еще (без точной локализации) названия рек Охтанка и Ухтанка [Ahlqvist 1992: 26], к которым, естественно, можно отнести все вышесказанное о Вохтенка. Гидроним Охтенка не удалось локализовать**, Ухтанка же, если это река в басс. р. Вопша (Яр) близ границы с КК, при проверке на месте оказалась Ухтомкой. Всем критериям соответствует только Ухта в басс. р. Нея (КК), т.е. материал невелик и по большей части сомнителен. При этом необходимо еще иметь в виду распространение не только на РС, но и в ИМЗ гидронимов с то-поосновами ухт- (Ухтома, Ухтохма) и вохт- (Вохтома), происхождение и значение которых пока дискуссионно. Вся эта неясная картина наводит на мысль, что гидронимы на -Vхта могут быть субсубстратными, а не мерянским субстратом.

Еще загадочнее название реки Гда^∗, притока оз. Ростовское, который является продолжением р. Сара и «затем проходит вдоль всего озера и выходит на северо-восточной его оконечности под новым названием Вёксы…» [Титов 1885: 5]. Эта замечательная гидронимическая ситуация открывает новые пути и порождает многие вопросы. Предположение А.И. Соболевского о том, что слово *къда или *гъда ‘низина, река’ сохранилось в названии Гда и сложениях Судогда, Вологда, Вычегда, Печегда [Соболевский 1927: 13], заслуживает внимания с точки зрения анализа структуры и семантики, фонетическое же строение названия реконструировано произвольно и ничем не подтверждено. Тем не менее гидроним Гда нельзя не связывать с обсуждаемыми наименованиями на -Vхта, -Vгда. А.В. Кузнецов продолжает ту же линию и сопоставляет Сара и Гда с термином сара (прибалтийско-финско-саамским) и наименованиями Судогда, Шижегда, выделяя формант -гда и считая его, как и -хта, мерянским [Кузнецов 1991: 24–30]. Эту версию разрабатывает и А. Альквист, считая, что Гда – чистый апелля-тивный гидроним, обозначавший какой-нибудь род реки, а поскольку Гда – часть реки Сара, можно, по ее мнению допустить, что первоначально существовала форма *Сарагда с основой сара и детерминантом -гда, который стал затем эллиптической формой Гда [Алквист 2001: 446]. Этот конструкт неудовлетворителен в нескольких отношениях: во-первых, детерминантом следует считать все-таки -Vгда, во-вторых, как правило, эллиптируется формант, а не основа, в-третьих, название Сара неоднократно зафиксировано на территории ИМЗ и должно рассматриваться как прибалтийско-финское адстратное включение (см. 1.5¹²). Разумеется, в древнем финно-угорском языковом наследии такого форманта, как -гда, с группой согласных в анлауте да еще и со звонким г просто не могло быть, поэтому следует вычленять соответственно -Vхта и -Vгда. В то же время на первый взгляд совершенно чужеродное

Гда находится рядом с бесспорно финскими географическими терминами Сара и Вёкса, подсказывающими, что и это название, независимо от его происхождения, может быть топонимизированным географическим термином.

Намного продуктивнее сопоставление Гда с названиями Ухта и производным от него Ухтома, которые считаются параллельными к Гда, а также сопоставление Гда с Охта и Охтанка [Алквист 2001: 446–447]. В то же время сравнение с прибалтийско-финской глагольной основой, имеющей значение ‘полоскать’ (фин. huuhtoa) [Там же], не выдерживает критики как с точки зрения семантики, так и фонетики (никаких следов начального h- в обсуждаемых названиях нет). Распространение гидронимической основы Ухт- на РС и в ИМЗ, а также ее сочетаемость с различными формантами тоже не поддерживают версию о прибалтийско-финских связях^*.

Гидроним Сара уже относили к мерянским, хотя намного больше оснований считать его прибалтийско-финским (подробности см. [Матвеев 1971: 333–336]). Его исходное значение ‘ответвление, ветвь (реки)’, ‘исток реки’, ‘рассоха’ [Там же: 335]. Это позволяет восстанавливать аналогичную семантику и у названия Гда. Сразу же заметим, что соблазнительное сравнение Гда и Вёкса не состоятельно не только фонетически, но и с семантической стороны, так как русское вёкса, заимствованное из мерянского языка, имеет значение ‘озерный сток’ (см. 1.4).

Реконструкцию древнего гидронимического термина можно осуществить, отождествляя Гда с частью форманта -Vгда и предполагая, что перед Гда ранее был какой-то гласный звук, поскольку для финноугорских языков группы согласных в начале слова нехарактерны. Исчезновение звука указывает на возможность замены краткого ŭ языка-источника редуцированным ъ с его последующим исчезновением. Этот путь подтверждает и такое название ВОМ, как Мстера (см. [Vasmer 1935: 561]), в котором восстанавливается древняя прибалтийско-

^* Другое дело, что основы Ухт-, Охт- в некоторых случаях могут быть связаны с финно-угорскими словами, имеющими значение ‘волок’, ‘медведь’, ‘один’. Это пока дискуссионный вопрос, и здесь мы его касаться не будем.

107

финская основа *must- (с аналогичным развитием й > ъ > 0) подобным же образом как в гидрониме Мста (< *musta) на Северо-Западе. Конечно, при этом приходится предполагать, что перед ŭ развивался протети-ческий губной *w, а более позднему *х соответствовало *к, т.е. *wŭkta > *wŭgda > *wъgda > *wgda > *gda (ср. выше о форме Вда). Или же здесь незакономерное явление редукции начального гласного, происходившее при каких-то неизвестных нам условиях. Нелишне заметить, что в этом случае гласный ŭ первоначально находился под ударением, поскольку в древних финно-угорских языках оно падало на первый слог.

Подобное же развитие можно предполагать у наименования реки Гза, притока Колокши в бассейне Клязьмы. Это позволяет восстанавливать как исходное *угда для Гда и *угза < *укса для Гза. Таким образом при раннем контакте название Гда^* < *Укта, а в других более поздних случаях *Укта > Ухта^∗∗, сопоставляемое с такими гидронимами ИМЗ, как Ухтома, Ухтохма, которые имеют многочисленные параллели на РС.

Отсюда возможность четко отделить Вёкса ~ Икса, Икша ‘озерный исток’ (ср. в Марий Эл Икша и Эрекша, Ирекша, Ирыкша) от Охта, Ухта, в функции детерминанта -охта < *-ухта ‘ветвь’ (на почве русской адаптации, а именно феномена «соединительного» гласного). Очень интересными в этой связи становятся такие факты, как нелокали-зованное Печухта в ИМЗ и вологодское Шейбухта (приток Сухоны).

Сказанное совсем не означает, что в ИМЗ, на РС или на смежных с ними территориях не могут быть засвидетельствованы формы типа Охта. Напротив, такие формы встречаются, например, Охта в Карелии и Ленинградской области. Но гидроним Ухта фиксируется значительно чаще. В то же время редкость употребления в функции

^* Как это название связано с гидронимом Гда и топонимом Гдов на Чудском озере, трудно сказать. Но ср. петербургское Охта. Возможно и совпадение: псковские названия сопоставляют с балтийскими языками [Никонов 1966: 99– 100].

^∗∗ Это могло иметь место как на финно-угорской, так и на русской почве (ср. Чёлмохта, где мерянское слово могло наслоиться на саамское с последующей русской переработкой [Матвеев 2000: 106–109]).

108

топоформанта и возможность его глубокой адаптации в древности заставляют думать о том, что, во-первых, факты такого рода могут относиться к субсубстрату, причем со следами древнего сужения гласных, характерного, например, для марийского и пермских языков, а во-вторых, что в центре России в гидронимии могут быть отражены древние фонетические процессы, предшествующие падению редуцированных, как то: восприятие иноязычного *ŭ как ъ с последующим исчезновением редуцированного звука. На РС этот процесс не засвидетельствован.

В ареал -Vхта вписываются названия на -Vст(ь) (карта 10). Всего их засвидетельствовано 10, но есть в той или иной степени сомнительные. В частности, Которость в свете новых данных [Альквист 2000а: 19] восходит к Котрас¹³, Котрость в КК может оказаться несколько преобразованным Которость (или Котрас), которое было перенесено из ВОМ, хотя могло возникнуть и самостоятельно. Топоним Черусти, видимо, изменен по модели образования русского множественного числа. Другие наименования этого типа членятся на две неравные группы: 1) с топоформантом -ость (Ахробость, р., Ведомость, р., Лахость, р., Сулость, н. п., Шиголость, р.) и 2) с топоформантом -уст(ь) (Салаусть^*, оз. [АСВР I, № 333], Яхруст / Яхрусть, р.). В ареальном отношении важно, что группа таких названий связана с бассейном Которосли и прилежащей к нему территорией (Ахробость, Кото-рость, Лахость, Сулость, Шиголость^∗∗), остальные рассредоточены по всей зоне ИМЗ. Очень возможно, что -ост(ь) восходит к форманту *-охта, а Салаусть, Черусти, Яхруст(ь) к *-ухта, причем это преобразование могло произойти как в языке субстрата, так и в русском языке. Детали его пока неясны. Обратное развитие менее вероятно, учитывая ареальную включенность -Vст(ь) в -Vхта и малочисленность этих названий. По-видимому, все-таки наименования на -Vст(ь) имеют

отношение к мерянской гидронимии. Возможно, их появление связано с наличием каких-либо фонетических особенностей в топоосновах, в частности, заднеязычных звуков, которые находим в 6 случаях (Ахро-бость, Которость, Котрость, Лахость, Шиголость, Яхруст(ь)). Остальные случаи темны. Мерянское происхождение названий на -Vст(ь) поддерживается и гидронимами Ахробость (< ? ‹*›Яхробость) и Ях-руст(ь), связанными с топоосновой яхр- ‘озеро’.

Альквист, обратив внимание на соответствие основ ухт- ~ уст-, находит, что первая фонетически соответствует прибалтийско-финским языкам и мерянскому компоненту - Vхта, -Vrda, а вторая более архаична, при этом точкой отсчета должны считаться названия с группой согласных st, которые в ряде случаев не претерпели перехода, свойственного прибалтийско-финским языкам [Альквист 2000б: 86, 88]. Это не согласуется, однако, с ареальными и фонетическими данными, а также топонимами с основой яхр-, явно мерянской. Очень сомнительно и предположение о том, что реки Устье в ВОМ и на РС (фактически на РС – Устья), а также Устюг (такой реки нет, есть Юг) связаны с этой основой, т.е. Уст- < *Ухт- с последующей народной этимологией к рус. устье [Альквист 2000б: 86–88]^*. Намного больше оснований видеть в гидронимах Устье, Устья метонимический перенос с русского *Устье, *Устья, названия территории, где сливаются несколько рек, что и соответствует физико-географической реальности в обоих случаях. Считать, что гидроним Устье (Устья) семантически и генетически

В другой работе Альквист не исключает связь гидронимов Устье, Устья, Усье, Усьё, Усья с названиями типа Уса, Ус [Алквист 2001: 443]. В отношении обсуждаемых названий Устье (ВОМ) и Устья (РС) это неперспективно уже с точки зрения фонетики. Вообще из примеров, которые приводит Альквист, гидрониму Ухта структурно наиболее соответствует Уста (Устомка) в Тул. г. Менее показательны Устишка (Устонь, Устань) в Моск. г., Устань (Устон) -в Рязанской, Устренка – в Пензенской [Альквист 2000б: 86]. При этом все они, включая тульское Уста, находятся за пределами мерянской лингвоэтнической зоны или на ее обочине (Устишка) [Там же]. Во всех отношениях интересны Устанка (< *Ухтанка) по [Там же] на юге Костр. обл. и Уста на марийской территории, но возникает вопрос, почему в одной и той же позиции встречается хт и ст на одной территории.

тождествен названию Ухта, на наш взгляд, все-таки неверно^∗, тем более что о значении основы и форманта пока идет спор, а о реконструкции праязыковых форм можно только мечтать.

Гидронимы на -Vxma, -Vrda на территориях ВОМ и РС привлекли в свое время внимание Д.П. Европеуса, который толковал их в духе своей «угорской» гипотезы [Европеус 1868: 62–63; 1874: 7–10] и сопоставлял эти названия с наименованиями на - Vкша, -Vkca, восстанавливая для них значение ‘рукав (реки)’, ‘приток’. На связь гидронимических типов на - Vxma, -Vrda, -Vкша, -Vkca указывал и Е.М. Поспелов, сравнивая их как с марийскими укш ‘ветвь’ и икса ‘ручей’, ‘небольшая речка’, так и с мансийским ахт ‹‘протока’› [Поспелов 1970: 100–101]. Анализируя субстратный гидроним Чёлмохта на РС (пр. Северной Двины, Холм), автор настоящей работы привел ряд аргументов против угорской версии и показал, что -охта могло возникнуть из -окса во всяком случае в гидрониме Чёлмохта [Матвеев 2000: 106–109] с его явно саамской основой чёлм- ‘пролив’ (СТРС II, 99–100). Если исходить из «угорской» концепции, в названии Чёлмохта приходится видеть саамско-угорское сложение с более поздним угорским компонентом. Между тем саамские и близкие к ним элементы явно обнаруживаются и в микротопонимии РС, которая в то же время не содержит примеров угорских названий. Если бы сторонники угорской гипотезы были правы, речь могла бы идти только об угорско-саамских сложениях, но о их существовании пока нет никаких данных. В свете всех этих наблюдений вероятность того, что формант -Vxma, -Vrda является угорским,

^∗ Предположение о том, что зафиксированная в письменных источниках форма Устека (при обычном Устья во Влад. г.) восходит к *Устега(?) [Альквист 2000б: 86], неприемлемо уже потому, что переход г > к в инлауте для гидронимов нехарактерен, тем более что логичнее в этом случае допустить упрощение *Устьрека > Устека или неточную запись.

111

ничтожна, каким бы ни была его семантика. С нашей точки зрения, детерминант -Vxma, -Vrda может толковаться ‘река’, ‘проток(а)’, ‘ветвь (реки)’, ‘приток’, но соответствие ему надо видеть в прибалтийско-финских, саамском, марийском языках (фин.-карел. oksa, вепс. oks, саам. норв. oakse, мар. укш ‘ветвь’) [Матвеев 2000: 107]. В ИМЗ возможность изменения -Vкша, -Vkca > - Vxma на русской почве проблематична, хотя совсем исключить такой путь освоения нельзя и в этих местах [Там же: 109].

А. Альквист, считая -Vxma, -Vrda «единственным надежным мерянским гидронимическим формантом», обладающим очень четким ареалом, упоминает также о его связи с гидронимией на -Vkca, -Vкшa, к которой «имеет отношение чередование сочетания согласных -ht- ~ -ks- в прибалтийско-финских языках» [Альквист 2000а: 30–31]. Однако появление -хт- в мерянском языке затруднительно объяснять прибалтийско-финским чередованием сочетания согласных. Не случайно И.И. Муллонен указывает, что для фин. oksa, саам. oakse, мар. укш ‘ветвь’ на финно-угорской почве не просматривается возможность развития ks, ks > ht [Муллонен 1988: 89-90].

Реанимируя вопрос об отражении в топонимии ИМЗ чередования типа -ht- ~ -ks-, Альквист оперирует названием жителей деревни Ворокса – ворогодские, а также фин. lahti ‘залив’, устар. laksi при первоначальном *lakte и фин., карел. ohto ‘медведь’, уменьш. от oksi (ohden) при лив. oks [Алквист 2001: 446]. В отношении Ворокса - воро-годские следует заметить, что эта словообразовательная модель, возникшая на русской почве, является «вынужденной», возникая в тех случаях, когда образовать вторичную форму на -ский (-ая, -ое) затруднительно или даже невозможно (ср. *вороксский). Подобные факты неоднократно засвидетельствованы на РС (ср. Виледь - Вилегодский, Еленьга -Елегонский, Ненокса - Ненокотский и т.п.). Примеры такого рода как раз подтверждают версию о происхождении -Vxma, -Vгдa из -Vкшa, -Vкса на русской почве, ср. возможное Ворокса > ворогодский > *Ворогда. См. об этом явлении [Матвеев 2000: 108–109]. Редкие же финские примеры на эволюцию праформы с финалью *-kte > *-kti 112

и в некоторых других случаях, во-первых, неубедительны (ср. [Шилов 2001: 14]), а во-вторых, ничего не решают, поскольку применительно к изучаемым названиям, связанным с территорией ИМЗ, нельзя напрямую прилагать прибалтийско-финские соответствия (если, конечно, не считать, что названия на -Vкса, -Vкша, -Vхта являются прибалтийско-финскими). При всем этом не стоит торопиться с окончательными выводами, так как в неизвестном реконструируемом языке может таиться много неожиданностей. Во всяком случае допустимо, что в мерянском языке существовал какой-то особый гидронимический термин, условно обозначи‹м› его *Vht(V).

Большое внимание реконструируемым географическим терминам, извлекаемым из формантов -Vкса, -Vкша, -Vхта, уделяет Е.М. Поспелов [Поспелов 1970: 98–101; 1974: 45–47]. Сопоставляя форманты субстратных топонимов и топонимизированные термины, он интерпретирует такие названия, как Окса, Окша, Укса, Укша и т.п., как ‘ветвь/приток’, а затем, основываясь на соответствии кс ~ кш ~ хт, характерном, по его мнению, для прибалтийско-финских языков, делает вывод о генетической связи этих названий с топонимами типа Охта, Ухта. Выделение рядов топонимизированных терминов и установление их связи с соответствующими топоформантами, несомненно, заслуживают внимания, однако соответствие кс ~ кш ~ хт, как уже было сказано, не может интерпретироваться на прибалтийско-финской почве (критику см. [Муллонен 1988: 89; Шилов 2001: 14]).

Вопрос о соотношении наименований на -Vхта, -Vгда, -Vст(ь) с названиями на -Vкша, -Vкса особенно важен, если учесть явные параллели в основах топонимов на -Vхта и -Vкша, -Vкса (см. ниже) и возможность соотнесения наименований на -Vст(ь) с гидронимами на -Vкша, -Vкса только через названия на -Vхта.

Названия на -Vкша, -Vкса как бы обходят нижнеклязьминскую зону, не затрагивая и бассейн реки Которосль, но проникают вместе с тем довольно далеко к югу от Клязьмы (см. карты 7, 8). Напротив, в КК обнаруживаются названия всех типов, т.е. на -Vкша, -Vкса, -Vхта, -Vст(ь), что в какой-то мере, очевидно, объясняется более поздним 113

освоением этой территории переселенцами из ВОМ. Если отвлечься от относительно малочисленных наименований на -Vкша и -Vст(ь), отсюда следует, что в выявленной лакуне между Волгой и нижним течением Клязьмы либо вообще никогда не было названий на - Vкша, - Vkca, либо они с течением времени были преобразованы в названия на - Vxma, а впоследствии кое-где и в -Vcm(b).

Примерно к такому же выводу приходит и А. Альквист, считающая, что «более узкая и центральная распространенность» названий с формантами -Vгда и -Vхта указывает на их «новаторство», в то время как в наименованиях на -Vkca, -Vкшa можно видеть более архаичную форму [Алквист 2001: 446], при этом она зачем-то ссылается на «частичную вариативность» компонентов - Vkca, -Vkшa и - Vrda, - Vxma, приводя, как уже было замечено, пример с образованием названия жителей ворогодские от ойконима Ворокса. Взаимозамена самих формантов ТЭ не фиксировалась, но если даже она и имеет место, то это, во-первых, явление, возникшее на русской почве, скорее всего, связанное с некомпетентностью информантов и собирателей, а во-вторых, если живая «вариативность» восходит к глубокой древности (во что, скажем прямо, поверить невозможно), то она должна свидетельствовать о принадлежности всех этих формантов к одному лингвоэтническому пласту, что противоречит только что сформулированному выводу об архаическом характере - Vkшa, - Vkca и интерпретации - Vxma, - Vrda как инновации.

По мнению А. Альквист, фонетически название Ухта и мерянский компонент -Vxma, -Vrda соответствуют прибалтийско-финским языкам, тогда как ycma, Устье и гидронимия на -Vkшa, -Vkca архаичнее. Возможно, это окаменевшие формы древних слоев финноугорского субстрата [Альквист 2000б: 86].

В более поздней работе А. Альквист пишет, что названия типа Kepocmb, Лaxоcmь, Сулоcmь, Komopocmb, Axpo6ocmb очень сложны для определения. О связи форманта -Vсть с -Vхта здесь уже ничего не говорится, зато высказывается предположение, что часть таких названий, может быть, содержит суффикс -(V)с в основе и -(V)ть в качестве форманта [Алквист 2001: 448]. Значения этих формантов не установлены.

114

Поэтому пока невозможно считать комплекс звуков -(V)с-(V)ть сочетанием суффиксов, особенно потому, что в других речных наименованиях ИМЗ суффикс -(V)с в основах не выявлен.

Интересные результаты дает сопоставление основ всех этих типов. Есть общие ряды: Молокша – Молокса – Молохта, Сорокша – Со-рокса – Сорохта. На первый взгляд, они подтверждают генетическое единство названий с этими формантами на уровне диалектов или языков. Но есть и разительные отличия: многократно засвидетельствованное Печегда не имеет эквивалента в названиях на -Vкша, -Vкса, в свою очередь, распространенное Шилекша не находит параллелей в названиях с формантами -Vхта, -Vгда. Столь же оригинально и четырежды зафиксированное на территории ВОМ Нерехта. Все это свидетельствует о своеобразии как названий на -Vкша, -Vкса, так и на -Vхта.

Сопоставление названий на -Vхта с другими топонимическими типами территории ИМЗ свидетельствует о том, что их ареал шире зоны распространения мерянской этнотопонимии, ойконимов на -бал и гидронимов на -Vкша, поскольку захватывает также пространство, ограниченное Которослью, Нерлью Клязьминской, Клязьмой и Волгой от Ко-торосли до Оки, т.е. нижнеклязьминский регион. Складывается впечатление, что названия на -Vхта были в равной мере присущи языкам мери и нижнеклязьминцев, образуя своего рода надъязыковой (межрегиональный) пласт или же принадлежали субсубстрату, который органично, ввиду языковой близости, вошел в эти языки.

Сравнение названий на -Vхта с гидронимами на -Vкша, -Vкса и -Vст(ь) поучительно в методическом отношении. Исследование затруднялось следующими обстоятельствами: 1) нечеткостью границ ареалов, особенно на западе, юге, востоке ИМЗ; 2) преобладание фонетической структуры CVC- в основах, что, видимо, в какой-то мере связано с наличием форманта типа -VCCV, который мог способствовать упрощению консонантного состава основ, а это усложняло этимологизацию; 3) малочисленностью убедительных финно-угорских этимологий; 4) полным отсутствием p- в анлауте, что наводило на мысль об инородности этих названий в финно-угорском языковом пространстве.

В области географии названий объективно констатировалось: 1) на территории ИМЗ ареалы -Vкша и -Vкса совпадают, но они выходят за пределы мерянской зоны, пока не установлено, в какой степени (особенно в южном направлении); 2) ареалы -Vкша и -Vкса образуют лакуну в микрорегионе нижней Клязьмы, совпадающую с зонами распространения детерминантов -Vx и -(V)xp(V); 3) зона форманта -Vxma на территории ИМЗ соответствует ареалам -Vкша и -Vкса в совокупности с ареалами -Vх и -(V)хр(V), но не выяснено, как она соотносится с зоной формантов -Vкша и -Vкса за пределами ИМЗ; 4) границы ИМЗ, установленные по ареалам этнотопонимов, образованных от меря, и форманта -бол, нередко «нарушаются» названиями на -Vxma, - Vкша, - Vkca.

О необходимости различать наименования на -Vкшa, -Vkca и на -Vхта свидетельствует не только несовпадение ареалов, но и моделирование фонетической эволюции: -Vrda может возникнуть из *-Vkma, но не из -Vхта, в свою очередь -Vхта может восходить к *-Vкта, но не к -Vгда. Формант -Vгда редок, поскольку озвончение консонансов не имело системного характера. Таким образом, основная модель фонетической эволюции *-Vкта > -Vхта, но *-Vкта и -Vкша в звуковом отношении сопоставлять трудно. Еще один аргумент: распространенная основа яхр- ‘озеро’ засвидетельствована в названиях на -Vст(ь), в частности, в Яхруст, а эти наименования явно связаны с гидронимами на -Vxma и обоснованно могут быть выведены из них при развитии х > с в определенных условиях (см. выше), но вряд ли могут возводиться к наименованиям на - Vкшa, - Vkca. Наконец, надо помнить о возможной семантической разнице: предполагаемое значение -Vkшa, -Vkca - ‘ветвь (реки)’, а -Vxma, -Vcm(b) - ‘проток(а)’.

Исходя из типичной для финно-угров гидронимической типологии и общефинно-угорского обозначения реки, в верхнем пласте субстратной топонимии ИМЗ и смежных территорий надо, прежде всего, выделять гидронимы на -Vra, - Vx и -Vr, причем географически в мерянскую зону вписываются названия на -Vга. Названия на -Vхта (и производные от них на -Vст(ь)) должны считаться общими для мери и ниж-неклязьминцев, а гидронимы на -Vкша и -Vкса рассматриваться либо 116

как субсубстрат, освоенный мерянами, либо как мерянские названия с особым гидронимическим детерминантом.

Что касается изменения *к > х, то оно могло иметь место как на финно-угорской, так и на русской почве. Возможно, какую-то ясность в решение этого сложного вопроса может внести изучение употребления х в названиях изучаемых типов, обычно фиксируемого в группах согласных (в препозиции), но крайне редкого в начальном и интервокальном положении, т.е. необходимо исследование употребления х во всех позициях как в составе основ многосложных названий, так и в двусложных топонимах, причем это следовало бы осуществить и в ареальном плане. При этом надо учитывать и возможность развития Юкша > Юкотский > Юхотский > Юхта > Юхоть и т.п. Теоретически можно допустить, что и названия на -Vxma, -Vrda возникли на русской почве из - Vкша, - Vkca, но в этом случае необходимо адекватно интерпретировать ареальные, фонетические, лексические и структурные особенности тех и других.

Названия (преимущественно гидронимы) на -бож, -бош распространены в мерянском ареале, особенно в Ярославском Поволжье между Волгой и Которослью (с Сарой), также между Волгой в районе Дубны и Клязьмой от Москвы до Владимира, т.е. в основном в западной половине мерянских земель, ср. Бердобожка, Егобож, Инобож, Ки-бож, Кучебож, Почебош, Рандобож, Серобож и др. (см. карту 11). К названиям этого типа, может быть, относятся также Ворговаш (картографическая форма с вероятным искажением форманта) и Лухтобажа (если не из Лухтопажа, см. ниже о топонимах на -паж, -пажа). Проблематичнее принадлежность к этим наименованиям топонимов на -буж, - буш с вариантами типа Гозьбуже, Норбужье, Озбуш, Парсу-буж и т.п., большая часть которых смещена к западу и югу от основного ареала (см. карту 11), тем более что в этих же местах течет река Бужа.

К мерянским наименования такого рода относит М. Фасмер, сравнивая их с мар. важ, вож ‘корень’ (= ‘место разветвления’, ‘исток’) [Vasmer 1935: 587–588]. Они достаточно часто встречаются в местах, населенных марийцами, ср. Кожваж, Кожвож ‘Еловый исток’, Кÿваж ‘Каменный исток’, Шимваж ‘Черный исток’, Шÿргöваж ‘Лесной исток’ и т.п. Однако подобные названия обычны и в коми топонимии, где вож ‘ответвление’, ‘исток реки’, ‘рассоха’, ср. Войвож ‘Северный исток’, Косвож ‘Сухой исток’, Лунвож ‘Южный исток’ и т.п. В прибалтийско-финских, саамских и мордовских языках соответствующих лексем или вообще нет, или они фонетически и семантически далеки (ср. морд. мокш. ужа ‘угол’) [КЭСК 1999: 60, 69–70].

А. Альквист предпочитает связывать мерянские названия на -бож и т.п. не с территориально близким мар. важ, вож ‘корень’, ‘исток’, а с коми вож ‘ответвление’, ‘приток’ [Альквист 1997: 28–29; 2001: 449]. Но у этих слов одна исходная семантика – ‘ветвь’ (‘корень’ тоже ‘ветвь’, только подземная) > ‘разветвление’, ‘развилка’, затем ‘исток’, ‘приток’. Этимологи пока расходятся во мнении, родственны ли пермское и марийское слово или относятся к разным корням [подробности см. Гордеев 2: 12–15; КЭСК 1999: 60, 69–70], хотя на основе марийских и пермских данных восстановлено уже фин.-перм. *woša ‘ветвь реки (дороги)’ [UEW: 825], но, благодаря общей семантике и обоюдному употреблению в топонимии, они в равной мере могут быть связаны с мерянским словом. Его можно генетически объединить с любым из этих источников по отдельности и с обоими вместе, если они родственны, что наиболее вероятно. Для решения мерянской проблемы это не так существенно. Другое дело, что пермское наследие на территории ИМЗ вообще сомнительно. Во всяком случае самый яркий дифференцирующий признак пермской топонимии, воплощенный в специфическом обозначении озера (коми, удм. ты), в ИМЗ не зафиксирован.

На территории Ярославской области речной термин вож ‘исток’ в самостоятельном топонимическом употреблении отмечен четыре раза в форме Вожа (по русской адаптации к вода, река) в названиях двух притоков Колокши, а также притоков Ухры и Юхоти. Кроме того, 118

засвидетельствована форма Божа в наименовании притока Согожи. Есть еще Вожа, приток Оки, в Рязанской области у самой границы с Московской. Это убедительно доказывает, что топоформант -бож с его многочисленными модификациями на территории мерянских земель ВОМ восходит к *важ или *вож.

Колебание а – о и в этом случае (ср. -бож, но -бажа) может иметь столь же многообразные причины, что и в -бал, -бол (см. 1.3.2.1). Так, М. Фасмер колебания гласных в обоих топоформантах считает результатом разновременной русской адаптации — древней а > о и более поздней а > а. Заметим, однако, что в подавляющем большинстве случаев зафиксировано -бож, обусловленное исходной формой *βož в языке-источнике либо древностью освоения этих названий русскими (при а > о). Наличие ш вместо ж в исходе некоторых названий (-бош) скорее всего связано с неточной фиксацией. Согласный б в топоформанте -бож, видимо, возник из билабиального β (w), особенно характерного для интервокальной позиции. Анлаутное б в пошехонском гидрониме Божа объясняется территориальной близостью к мощному очагу субстратных названий с начальным б в Белозерском крае (см. СТРС I, 128– 129).

Немногочисленные названия на -быш на южных окраинах современной Ивановской области (Комбыш, Сырбыш, Якобыш) могут быть связаны уже не с мерянскими источниками, а с языком гидронимии на -Vх (см. 1.3.4.3). Впрочем, по крайней мере часть в той или иной степени дискуссионных наименований, включая и ранее охарактеризованные, могла возникнуть уже на русской почве вследствие преобразования вокализма топоформанта в заударной позиции. На это указывает вариантность фиксаций некоторых названий (ср. Егобож и Егобыжа, Кучебиж и Кучебаж, Кучебажа и Кучебжа).

Еще сложнее вопрос о названиях на -веж, -беж, -виж, -биж и т.п., а также -паж, -пажа.

География топонимов на -веж, -беж и т.п. на западе несколько выходит за пределы основного мерянского ареала, ср. Уйвеж и Лого-веж в Тверской области. На востоке названия этого типа встречаются 119

далеко за пределами ареала на -бож, ср. Иневеж (Иван) и Винтовеж (Влад). Обычны эти названия в верхнем течении Клязьмы (Кучебиж, Инебежка, Иневиж, Пильбиж и т.п.). Такой разброс позволяет предполагать, что названия на -веж, -беж могут восходить к разным источникам. Учитывая гидроним Мочевязь (приток р. Моча) и форму Логовяж при более обычном Логовеж можно допустить, что эти названия в ряде случаев связаны с географическим термином *βäž ‘приток’^*, коррелятивным с *βaž, *βož в том же значении. В то же время нельзя исключить эволюцию таких названий в русском языке по типу *Инебож > *Инебожа > ‹*›Инебжа > *Инебеж > Инебежка (ср. Кучебаж, Куче-бажа, Кучебжа и Кучебиж). Привлекательно и сопоставление с прибалтийско-финскими данными, например, карельским veži, лив-ским vež, учитывая другие сведения о пребывании прибалтийских финнов на данной территории¹⁴, а также с морд. ведь ‹‘вода’› (Иневеж).

Названия на -паж (-паш), -пажа во многих отношениях загадочны. Зона их распространения в целом совпадает с ареалом -бож (см. карту 11), однако связывать эти топоформанты, видимо, не следует. Во-первых, известно пять рек с названияем Пажа: три в бассейне Кото-росли (Яр) и по одной в Московской и Владимирской областях^∗∗, что позволяет видеть в них какой-то географический термин в роли топонима. Во-вторых, даже если допустить глубокую древность этих названий и наличие в них изменения *β > п, остается непонятным, почему на одной и той же территории *β передается как п и как б, а также почему в этом случае не произошел переход а > о, столь характерный для старых названий. Поэтому предпочтительнее считать, что этот согласный восходит к языку-источнику (*р > п)^∗∗∗ и, следовательно, в мерянском или каком-либо ином языке был еще какой-то гидронимический

^* Ср. еще не очень ясное Товяз, приток р. Тожега в КК.

^∗∗ Гидроним Паж на крайнем северо-востоке Ивановской области либо вообще не относится к названиям на -паж, -пажа, либо связан уже с костромской мерей, как и многие другие названия в этих местах.

^∗∗∗ Ранее мы пытались объединить названия на -бож и -паж(а), объясняя появление п ассимилятивно-диссимилятивными процессами на русской почве.

120

термин, обозначавший реки, возможно, небольшие. Естественно, между фонетически близкими названиями на -бож и -паж(а) не могло не происходить взаимодействие. Поэтому и трудно определить, какой топо-формант в языке-источнике имели, например, топонимы Лухтобажа и Инопаж. Некоторые названия (волость Коропаш, луг Онтопаж) наводят на мысль о каком-то другом негидронимическом значении термина, но скорее всего в этих случаях произошла метонимия, тем более что в самостоятельном топонимическом употреблении реконструируемое *paž всегда обозначает реки. Параллели типа Инобож – Инопаж и озеро Неро – Неропажа (Н ропажа) со своей стороны как будто бы подтверждают версию о мерянском происхождении этих интересных названий.

Важно, что почти все рассматриваемые названия, несмотря на их различия, сосредоточены на территории к западу от Которосли и клязьминской Нерли. В обширной области между Волгой (от Кото-росли до Унжи) и Клязьмой (от Нерли до устья), т.е. на территории Ивановской и частично Владимирской областей, засвидетельствованы только три названия на -быш (Комбыш, Сырбыш, Якобыш), два на -веж (Иневеж, Винтовеж), а также Паж и Неребужское. Здесь не отмечено ни одного названия на -бож. Это со своей стороны снова указывает на специфику топонимии Ивановского Поволжья – отсутствие явно мерянского субстрата.

Таким образом, названия, условно обозначаемые топоформан-том -бож, на территории ВОМ очень разнообразны. Во многом это объясняется русской адаптацией (показательный пример: в памятнике XVI в. [ПМЯУ: 110-112, 114] Норбож, Норбаж при современном Мор-муж > Мормушка), но, возможно, что они относятся к разным по исходному детерминанту группам наименований. Общее количество их довольно велико (51 фиксация), при этом большинство таких топонимов связано с западной половиной мерянских земель (до линии Кото-росль — Нерль Клязьминская).

Резкое уменьшение названий на -бож характерно не только для восточной части ВОМ между Волгой и Клязьмой, но и для КК. Здесь

121

засвидетельствованы только Ворваж и Сивеж в басс. Унжи, Варваж и не очень понятное по структуре Кербаш в Приветлужье. Южнее в Нижегородской области находим еще Белбаж (в верхнем течении р. Керженец), снова Варваж и Байбаш (в басс. Ветлуги). Гидроним Си-веж явно связан с многочисленными аналогичными названиями юго-востока РС. Связь некоторых костромских и нижегородских названий также очевидна (ср. Варваж, Ворваж, которые, по-видимому, относятся уже к пермскому ареалу, ср. коми вöр ‘лес’)¹⁵. Очень интересны и такие соответствия, как р. Мочевязь (пр. р. Моча) в Нижегородской области близ границы с Костромской и р. Товяз (пр. р. Тожега) в Костромской области. Наконец, есть еще весьма загадочные Ухтубуж и Халбуж в басс. Унжи, причем первое в настоящее время прилагается к группе деревень (ранее Ухтубужская волость), а второе — часть села Угоры, где ранее был центр прихода и стояла церковь. Несмотря на параллельную форму Ухтобож и наименование ручья Халбужский, есть сомнения, что эти названия связаны с гидронимами на -бож уже потому, что нет никаких данных о водном объекте *Ухтобож или *Ухтубуж.

Выклинивание названий на -бож в КК может объясняться прежде всего тем, что костромская меря по своему происхождению была особенно связана с миграцией населения из той части мерянских земель, которая находилась к востоку от Которосли и Нерли Клязьминской, где названия на -бож, как уже было сказано, очень редки. Следовательно, это явление – выклинивание названий на -бож к востоку – ввиду его явной ареальности надо считать характерным для восточных диалектов мерянского языка и, в частности, для костромского.

Поэтому вполне можно допустить, что редкие названия рассматриваемого типа на территории КК и в восточной части ВОМ вообще не связаны с мерянами. В этом отношении показательны данные «Книги Большому Чертежу» 1627 г.: «В Кострому реку пала река Вожу-га; из Галицкого озера, а на неи Буи город...» [КБЧ: 165]. Поскольку

сток Галичского озера в настоящее время именуется Вёкса^* (рус. диал. < мерян. вёкса ‘озерный сток’), гидроним Вожуга мог принадлежать другому языку, имея значение ‘Приточная река’ (ср. коми вож ‘исток’, ‘приток’, -уга — русская передача финно-угорского форманта со значением ‘река’). Но и это совсем не обязательно, так как можно допустить, что гидроним Вожуга продолжал функционировать в костромском диалекте мерянского языка, хотя лексема *βož ‘приток’, ‘исток’ с течением времени по какой-то причине стала забываться, тогда как вёкса, усвоенное и русскими терминологическое обозначение озерных истоков, в русском языке топонимизировалось. Ко всему этому следует добавить, что название города Буй может быть связано не с рус. буй ‘возвышенное открытое место’ и т.п. [СРНГ 3: 260], тем более что таких особо возвышенных мест в районе этого города нет, а с близким по смыслу к Вёкса и Вожуга в их исходном значении словом, которое имеет соответствия в прибалтийско-финских (ср. фин., карел. oja ‘ручей’) и саамском (vuoi, vuai ‘ручей’) языках.

М. Фасмер выявил пять случаев употребления этого термина, сопоставляемого с мар. äŋgər ‘ручей’, в функции топонима (Ингирь) во Владимирской и Костромской губерниях [Vasmer 1941: 28]. Еще раньше отдельные топонимы такого типа были приведены в [Семенов 1891: 234]. Фактически их больше. Пока выявлено 11 таких названий.

В ВОМ этот детерминант в самостоятельном топонимическом употреблении засвидетельствован несколько раз: два гидронима Ингирь во Владимирской области, а также Ингарь и Ингирь – в Ивановской. В роли топоформанта он выступает опять-таки в названиях Владимирской области – Неньгирь, Сунгирь и Ивановской – Вангирь, Унгер. То-поформант может сильно варьировать. Наиболее обычен вариант

-ингирь, хотя встречаются также -иньгирь, -еньгирь, -ангирь и т.п. Поскольку все гидронимы с топоформантом -ингирь двусложны, не исключено, что среди них есть и такие, которые не относятся по происхождению к этому типу, хотя случаи преобразования трехсложных названий в двусложные известны как в ИМЗ [Vasmer 1935: 528], так и в субстратной топонимии РС [Матвеев 1996: 11]. Засвидетельствованные ТЭ на РС варианты Вангирь (< Ваненгарь) и Куньгерь (< Куненьгарь) убедительно показывают, как могли возникнуть двусложные гидронимы типа Вангирь, Неньгирь на территории ИМЗ (подробности см. 2¹⁶).

Особую группу образуют названия рек Сингер (Влад), Сингерь (Влад), Сингир (дважды – Влад и Иван), Сингирей (по-видимому, из Сингир на русской почве, Иван), Сингорь (Влад) и Синкерь (Влад). Они встречаются там же, где гидронимы Ингирь и другие названия на -Vн(ь)гирь (см. карту 12), что и позволяет относить все эти названия к одному типу. Однако ареал наименований с начальным с- ýже и вписывается в зону распространения Ингирь, -Vн(ь)гирь. Поскольку гидронимы Сингер, Сингерь и т.п. ввиду высокой частотности на ограниченной территории также скорее всего являются географическими терминами, с этимологией Фасмера (Сингирь может быть из мар. ši ‘серебро’ + äŋgər ‘ручей’ [Vasmer 1935: 560–561]) следует считаться, хотя она и требует дополнительной аргументации.

В топонимии центральных мерянских земель – Ярославщины (районов озер Неро и Плещеево в первую очередь) детерминант Ингирь (и варианты) и формант -ингирь не засвидетельствован, но во Владимирской, Ивановской и Костромской областях он встречается достаточно часто: 15 фиксаций во Владимирской и Ивановской областях и столько же в Костромской. На территории Костромской области зафиксировано 7 случаев употребления этого термина в самостоятельном топонимическом употреблении (Ингирь – 5, Ингерь – 1, Ингорь – 1) и 8 в роли детерминанта (Левангирь, Лынгирь, Печенгирь, Пынгирь – 2, Ух-тынгирь, Шачингирь, Шингирь). Кроме того, не локализовано Почен-гирт, выявленное А.И. Поповым в памятниках и рассматриваемое как марийское [Попов 1974], если только это не искаженное Печенгирь.

Таким образом, этот детерминант на северо-востоке и востоке мерянских земель не так уж редок. Соответствующий географический термин замечателен в том отношении, что из ныне существующих финноугорских языков засвидетельствован только в марийском, ср. эҥер ‘речка’, мар. горн. äнгыр ‘ручей’, ‘маленькая речка’, и очень широко представлен в марийской гидронимии. Таким образом, топоформант -ингирь относится к числу ярко дифференцирующих. Принимая мерянское происхождение названий рек с формантом -ингирь и гидронимов Ингирь, мы фактически признаем большую близость мерянского языка к марийскому. Не случайно отношение к этим названиям во многом определяется исходной установкой: М. Фасмер, В.В. Седов, О.В. Востриков считают -ингирь, Ингирь мерянским реликтом [Vasmer 1935: 528, 552, 579; Седов 1974: 32; Востриков 1979: 64–65], А.И. Попов – поздним марийским наслоением [Попов 1974: 24–25], а О.Б. Ткаченко вообще не упоминает об этом гидронимическом типе, распространенном на территории мерянских земель ВОМ.

А. Альквист вслед за А.И. Поповым считает формант -ингирь на территории ВОМ поздней марийской примесью [Альквист 1997: 30– 31]. При единственной альтернативе (мерянский или марийский) и трудности дифференцировать мерянское -ингирь и марийское -эҥер дискуссия на эту тему, на первый взгляд, кажется бесперспективной. Тем не менее можно высказать ряд соображений в пользу мерянской принадлежности гидронимов на -ингирь.

Справедливость требует прежде всего отметить, что А. Альк-вист не исключает «возможное наличие данного географического термина, например, в северных и восточных диалектах мерянского языка» [Там же: 31]. Нам также представляется, что это общее восточномерян-ско-марийское слово.

В пользу этого предположения уже результаты картографирования: на территории ВОМ названия на -Vн(ь)гирь в основном сосредоточены в басс. Клязьмы ниже устья Нерли, а в КК между реками Кострома и Унжа (см. карту 12). Таким образом, их ареал очень своеобразен: на территории ВОМ он в целом совпадает с ареалом гидронимии на -Vх, 125

будучи все-таки несколько шире, но находится в отношении дополнительной дистрибуции с зоной распространения этнотопонимов, образованных от меря, ареалом -бож и ойконимией на -бол. Вместе с тем на территории КК коррелируют ареалы Ингирь, -ингирь, -бол и мерянской этнотопонимии. Есть основания считать, что по этому показателю ИМЗ членится на две зоны: западную (к западу от линии устье Костромы – устье клязьминской Нерли) и восточную (к востоку от этой условной линии). Западная зона может быть названа соответственно мерянской (центральномерянской), восточная же в северной (костромской) части принадлежала в прошлом особому мерянскому диалекту (костромскому), а в южной (нижнеклязьминской) – какому-то волжско-финскому языку, имеющему общие черты с мерянским и марийским, а возможно, и с мордовским. Таким образом, костромская меря была связана не только с центральной мерей, но и с этой юго-восточной группировкой волжских финнов.

Смелые мысли, высказанные в прошлом лингвистами и археологами о том, что марийцы раньше обитали западнее мест их современного расселения и даже, что марийцы – прямые потомки мерян, в свете всего сказанного представляются не только очень прямолинейными, но и вообще ошибочными. В этом отношении важную роль играют как раз некоторые, на первый взгляд малозначительные различия между -Vн(ь)гирь и мар. -эҥер в их распространении, употреблении, инвентаре топооснов. Определенная разница отмечается уже в звуковом составе сравниваемых лексем: марийскому е в субстратной топонимии ИМЗ в начальной позиции регулярно соответствует и. Но особенно показательна география: этнотопонимы, образованные от меря и детерминанты -бол, -Vн(ь)гирь, а также топонимизированные Ингирь не встречаются восточнее Унжи в верхнем и среднем Поветлужье и, напротив, в зоне костромской мери (западнее Унжи) мы не находим явных следов марийской субстратной топонимии. Важно также, что некоторые названия на -Vн(ь)гирь имеют хорошие соответствия в мерянской топонимии, которые отсутствуют в марийском языке, ср. Ухтынгирь – Ухтубуж, Шачингирь – Шачебол и особенно Печенгирь – Печегда с основной печ-126

‘сосна’, которая четко противостоит мар. пÿнчö ‘сосна’. Наиболее значительной ошибкой М. Фасмера в его работе о мере и черемисах [Vas-mer 1935] являлось как раз причисление к мерянским чисто марийских названий восточной части КК (к востоку от Унжи), что привело к смешению мерянских и марийских названий и ослаблению в целом доказательных наблюдений этого ученого.

Все сказанное, однако, не означает, что среди названий на -Vн(ь)гирь не могут быть собственно марийские, и это относится прежде всего к КК, где на территории с явно мерянской топонимией встречаются и этнотопонимы типа Черемисское (например, на правом берегу р. Межа против с. Георгиевское) и где поэтому может быть марийский адстрат (ср. [Попов 1974: 24–25]), хотя приходится иметь в виду и возможность переноса этнонима черемиса, черемисы на мерю в период утраты ею этнического самосознания (см. 1.2.1).

Это означает, что некоторые названия на -Vн(ь)гирь по крайней мере в настоящее время могут рассматриваться как мерянско-марийские. Таковы: Лынгирь ~ мар. луй, лый ‘куница’ [Vasmer 1935: 547], Левангирь ~ мар. леве ‘теплый’ [Семенов 1891: 238; Vasmer 1935: 543], Поченгирт ~ мар. поч ‘хвост’, ‘конец’, почан, прилаг. к поч, Пын-гирь ~ мар. пий ‘собака’, ‘собачий’ [Востриков 1979: 65], Шингирь ~ мар. шийгол ‘сом’ (гол < кол ‘рыба’) [Vasmer 1935: 544] или мар. ший ‘серебро’ [Ibid.: 560–561].

Вместе с тем, подчеркнем еще раз, в западной части КК, где широко представлена мерянская топонимия, другие топонимические типы с марийскими формантами практически не представлены. По этой причине наряду с уже упомянутыми выше названиями Печенгирь, Ух-тынгирь, Шачингирь следует считать мерянскими и топонимизирован-ные термины Ингирь, а потенциально и мерянско-марийские гидронимы на -Vн(ь)гирь, о которых только что шла речь.

Особых замечаний заслуживает группа гидронимов типа Син-гер(ь), которые скорее всего являются топонимизированными географическими терминами (ср. выше). По-видимому, этот термин образован от мерянского и нижнеклязьминского *iŋir ‘(небольшая) река’. В северной 127

(костромской) части ареала -ингирь засвидетельствовано мерянское Шингирь, в основе которого может быть слово, аналогичное марийскому ший ‘серебро’. Этот гидроним точно соответствует южным (нижнеклязьминским) названиям типа Сингер(ь), в основе которых следует видеть лексику, близкую к мордовскому сия ‘серебро’. Семантическая модель «серебряная река» в топонимии различных народов встречается довольно часто (ср. русский гидроним Серебрянка). Можно допустить и возможность терминологизации этого словосочетания при обозначении небольших чистых («светлых») речек.

От составителя

Здесь заканчивается характеристика субстратных детерминантов предположительно мерянского происхождения и закрывается папка № 1 основной подборки. Текст с анализом субстратных основ помещен в папку № 2-осн. Оформленная часть работы (чистовая рукопись связного текста, подготовленная для компьютерного набора) занимает 56 страниц.

Автограф начальной страницы раздела 1.4 СТРС IV

из архива А.К. Матвеева (папка № 2-осн. СТРС IV, л. 1)

Этот раздел монографии в сущности представляет собой фрагмент этимологического словаря субстратных топонимов ИМЗ, который, надеюсь, когда-нибудь кто-то составит. В него включены прежде всего названия с идентифицирующими мерянскими основами, которые удалось более или менее убедительно объяснить. В словнике преобладают чаще встречающиеся («топонимически важные»), так называемые «типовые» основы, но частотность употребления названий и их «топони-мичность» не являются обязательным критерием отбора. Во многих случаях высокочастотные основы истолковать не удалось, а для редких нашлись достаточно убедительные этимологии. Это относится прежде всего к тем малоупотребительным основам, которые сочетаются с предположительно мерянскими детерминантами.

Этимологические статьи распределены по тематическим группам. Это сделано в целях большей наглядности и показательности, поскольку тематические группы хорошо иллюстрируют семантическую адекватность этимологизируемых топонимов. Автор выделил шесть групп, а именно: 1) физико-географические объекты; 2) флора; 3) фауна; 4) человек; 5) жилье, хозяйство, быт; 6) качества и отношения. Естественно, это членение весьма общего характера и достаточно условно.

Некоторые случаи могут озадачить («камень» в группе 1, «бог» в группе 4 и т.п.), однако автор не видел смысла в слишком дробной классификации, когда легко запутаться и упустить главное. Несколько широко распространенных основ с идентифицирующими мерянскими детерминантами не удалось сколько-нибудь удачно истолковать, хотя они явно «топонимичны» и показательны по комплексу предположительно мерянских детерминантов. Эти основы образуют дополнительную седьмую группу.

Внутри групп словарные статьи расположены по алфавиту русских форм субстратных основ. Статьи построены таким же образом, что и в предшествующих частях книги (см. СТРС I, II, III), но их форма более свободна и разнообразна, поскольку материал количественно неоднороден, разработан с разной степенью глубины, а этимологии неодинаковы по степени надежности. Поэтому форма статей колеблется от краткой справки до «очерковой». Географическая привязка упрощена, так как для сравнительного анализа топонимии громадных территорий особая детализация не имеет смысла. Отсюда основные лингвогеографические противопоставления: ИМЗ – РС, ИМЗ = ВОМ + КК, однако в пределах ВОМ указываются области (Влад, Иван, Моск, Твер, Яр).

Географические термины в самостоятельном топонимическом употреблении (вёкса, кунда, кундала и т.п.) приравниваются к топоосно-вам. Их привязка генерализуется, если факты единообразны и нет необходимости приводить их в полном объеме (особенно при высокой частотности). При совпадении топоосновы и детерминанта приводится наиболее близкий к этимону вариант основы и ссылка на соответствующий детерминант.

КК: Ваньчуровка, о. в р. Унжа. Топоним Ваньчуровка может быть сюда не относится, поскольку допустимо членение Вань-чур-овка 131

с выделением форманта -чур. Однако это формант в КК не зарегистрирован. В то же время и членение Ваньч-ур-овка малопродуктивно, так как формант -ур в КК редок и пока не идентифицирован.

Фасмер связывает Ванчуга с мар. joγə ‘река’, а первую часть осторожно с мар. вапгет, eond^em ‘переходить (реку, яму и т.п.)’ [Vasmer 1935: 564].

~ Мар. вончаш, мар. горн. ванжаш ‘переходить, переправляться’ [СМЯ 1: 283] мар. вончак, мар. горн. ванжак ‘переход’ [Там же], ср. еще мар. горн. ванжак ‘переход, перекладина (через ручей, овраг), брод’ [Саваткова СГНМЯ: 17], мар. сев.-зап. ванцак ‘переход; мостик, брод’ [Иванов, Тужаров ССЗНМЯ: 26]. Восстанавливают общемар. *ванжак [Гордеев 2: 139–140].

Реконструируют доперм. *wanča- ‘перейти (через что-л.)’ [КЭСК: 69], фин.-угор. *wanča- ‘переходить’, ср. саам. тер., Кильдин vaince-, Нотозеро vaicce-, мар. wanse-, wonce-, wonce- ‘то же’ [UEW: 557].

вёкса

КК: Вёкса, сток озер Галичское, Горинское, Дорофеевское, Зеркальное, Кишинское, Чухломское. По некоторым данным, слово вёкса известно и в нарицательном употреблении для обозначения межозерных проток и стоков из озер [Попов 1965: 89].

Ср. коми вис (виск-) ‘проток, канал (соединяющий озеро с рекой)’, общеперм. visk- [КЭСК: 58], а также мар. икса ‘залив, заводь, затон, старица’, ‘речка, проток’ [СМЯ 2: 34]. Следует отличать от производных фин.-волж. *oksa ‘ветвь’ [UEW: 716]. Подробности см. [Матвеев 1974]. UEW (823) восстанавливает фин.-перм. *wiskɜ в значениях ‘промежуток’, ‘предел’, сопоставляя пермские данные с мар. wiš ‘отверстие’, ‘проем’, ‘прогалина’, ‘промежуток’.

Считается одним из самых надежных мерянских индикаторов [Попов 1964: 207; 1965: 189; Матвеев 1974; Шилов 2001: 16–17;

Алквист 2001: 458]. Предположительно мерянская форма – *weksä. Переход е > о произошел уже в русском языке.

К нижнеклязьминской зоне относится родственное мерянскому название озерного стока Выкса близ Мурома (Нижег) с иным вокализмом первого слога (*е). Еще одна фонетическая разновидность этого древнего слова представлена в названии рек Икша в Московской и Нижегородской областях, которое сопоставляется Фасмером с мар. iksa ‘ручей между двумя озерами’ и рассматривается как мерянское [Vasmer 1935: 523, 570; 1941: 29]. Реконструируемое *iksa, близкое к мар. икса, может принадлежать одному из мерянских диалектов.

Многочисленные названия деревень Веска, Вески не имеют отношения к мерян. вёкса и восходят к рус. весь ‘деревня’ (ср. [Vasmer 1935: 513; Фасмер I: 305]). Но А.И. Попов указывает, что к востоку от зоны Вёкса встречаются речные имена Веска [Попов 1965: 89]. Это интересно в том отношении, что Веска несомненно может рассматриваться как переходная форма между Вёкса и коми вис- (виск-) > рус. диал. виска ‘протока’. В нашем распоряжении, однако, только два достаточно надежных факта: р. Веска, сток оз. Заборское в р. Селекша (Влад) и р. Скивеска в басс. р. Лух, в верховьях которой есть озеро (Иван). Последнее название ввиду необычного анлаута (ск!) трудно интерпретировать, хотя можно предположить, что в основе его субстратное *Кивекса. Нельзя исключить, что и Веска (> Селекша) восходит к *Векса (> *Вёкса). Фактов мало, так что пока вопрос остается открытым.

Термин вёкса не имеет отношения к гидронимам с детерминантом -Vкса и -Vкша прежде всего потому, что характеризуется специфической семантикой ‘озерный сток’, а гидронимы с детерминантом -Vкса, -Vкша достаточно убедительно увязываются с фин.-волж. *oksa ‘ветвь’ [UEW: 716].

виж-, выж-

ВОМ: Вижекша (Выжегша), н. п., р. (Вижекша, с. [ДДГ, № 57]) (Влад). Вижница, р. (Влад). Выжега, р. (Влад). Выжегда, р.

(Яр). Гидроним Вижница ввиду неясного н может не относиться к этой группе названий.

~ Коми видз ‘луг, покос, сенокос, пожня’, язьв. vij, удм. возь ‘то же’ < общеперм. *vsj- ‘луг’ ~ саам. vuiaD¹D¹Z¹ u ‘травянистая болотистая местность с лужами’ ~ ? мар. горн. вазем ‘пойма, пойменные места’ < доперм. *w8c3- ‘луг, пожня’ [КЭСК: 55]. Этимология подтверждается интерпретацией гидронима Вычегда (см. 2¹⁶).

ки-, кив-

ВОМ: Кибож, р. близ р. Корожечна (Яр. г., Мышк. у.). Кибол, н. п. на р. Каменка > Нерль > Клязьма, в устье Каменки с. Кидекша (Влад, Сузд). Кивехро, оз. (Иван, Сав). Киучер, н. п. и р. Киучерка > Шаха > Нерль > Клязьма (Яр, Пересл). В документе 1563 г. упоминается Кивочурский стан Переславского уезда [Города России: 97]. Это позволяет возвести Киучер к *Кивочур^*.

~ Фин.-угор. *kiwe ‘камень’: фин. kivi, морд. kev, käv, мар. kü, küj, удм. ke̮ ‘жернов’, коми iz-ki, хант. köγ, kew, манс. küw, käw, kaw, венг. kő [UEW: 163].

В топонимах Кибож и Кибол (возможно, по ассимиляции из *Кивбож, *Кивбол) основа ки- сочетается с характерными мерянскими топоформантами -бож и -бол. Этимология ойконима Кибол убедительно подтверждается местонахождением этого населенного пункта на р. Каменка, что было указано уже Д.П. Европеусом [Европеус 1868: 64]. Ойконим Кидекша, видимо, следует возводить к *Ки(в)екша или *Киjэкша, мерянскому названию Каменки, которое перешло на населенный пункт по метонимии. Возникновение дʼ можно объяснить устранением зияния на русской почве или изменением *j > d’ в языке-источнике (ср. мар. küj).

В топонимах Кивехро и *Кивочур выявляется основа кив-. С точки зрения Фасмера, допускавшего, что в названии Киучер содержится мар. kü ‘камень’, интерпретация этого топонима в целом представляет большие трудности [Vasmer 1935: 569]. Они в значительной степени снимаются восстановленной формой *Кивочур.

Основа ки-, кив- не очень частотна на территории ВОМ, а в КК вообще нет надежных фиксаций названий с этой основой. По-видимому, это связано с физико-географическими условиями.

Несмотря на то, что названия Кибож и Кибол ~ Кидекша как будто бы указывают на исходное *ki и, следовательно, близость к мар. kü, разумнее все-таки предполагать и другую возможность: основа ки- во всех случаях восходит к кив-, так что вопрос о восстановлении мерянской формы пока остается открытым. Пока допустимо *kiw, *ki, а при определенных условиях может быть и *kij. Не исключены также диалектные или хронологические варианты.

См. об этих названиях также [Vasmer 1935: 559, 565–566, 569, 587; Попов 1965: 126–127; 1974: 14, 16, 18].

корн-

КК: Корнега, Корнеж, Корнежок, рр. Корнеж ~ мар. kurnsz ‘ворон’ [Vasmer 1935: 541], Корнега ~ мар. корно ‘дорога, путь’ [Востриков 1979: 50].

~ Фин.-угор. *kurńa ‘зарубка’, ‘борозда’: фин. kuurna ‘колея’, ‘борозда’, мар. korno ‘борозда’, ‘дорога’, ‘путь’ [UEW: 216]. Корнежок производно от Корнеж (реки сходятся верховьями).

лап-

ВОМ: Лапанда, бол. (Яр), Лапка, р. (два гидронима, басс. р. Со-гожа и Ухра, Яр).

~ Мар. лап ‘низина, низменность’ [СМЯ 3: 302], мар. горн. ла-пата ‘низина’ [Там же: 304], мар. диал. лапем ‘низина, низменность’ [Там же] ~ урал. *lappз ‘плоский’: фин. plattea ‘плоский’, саам. Кильдин lapta ‘в стороне’, морд. lapuza, laps ‘плоский’, мар. lap ‘низкий’, удм. lap ‘низкий’, коми lap ‘плоская сторона’, хант. lăpsəχ ‘плоский, низкий’, венг. диал. lap ‘равнина, низина’ [UEW: 237].

локс-

ВОМ: Локсица (Локсянка), р. (Влад). Локсимер, р. (Яр) ~ Лок-сомерь, с. [АСВР I, № 185], Локъсомерь [ДДГ, № 70]. Фасмер видит в названии Локсомерь сочетание мар. laksə ‘долина, дол’, родственного фин. laakso ‘долина’, и этнонима Mari [Vasmer 1935: 557].

~ Мар. горн. лаксак ‘ямка; воронка; небольшое углубление’ [СМЯ 3: 298], лаксак, лаксика, лаксы ‘яма, ложбина’ [Саваткова СГНМЯ: 76] ~ урал. *lakćɜ ‘долина, низина’: фин. laakso ‘долина’, саам. норв. lak′sa ‘большая долина’, мар. laksS, laksak ‘яма, углубление’ [UEW: 683].

В [SSA 2: 32] фин. laakso ‘долина’, диал. lakso, карел. laksu, вепс., эст. laks ‘низина, лужа’ сопоставляется с мар. laksə̑ ‘яма, углубление’ с двумя вопросительными знаками.

локш-

КК: Локшинский, порог на р. Монза близ границы с Вологодской областью (точно не локализован). Возможно, отантропонимиче-ское название.

Фасмер сопоставляет гидроним Локша с мар. laksə ‘яма, углубление’, фин. lakso, laakso ‘долина’, саам. норв. l^k‘sa ‘вид болота’, ‘долина’, но его озадачивает š в русской форме [Vasmer 1935: 549]. Локши-но может быть отантропонимическим названием. Таким образом, и Локша, и Локсомерь, по мнению Фасмера, связаны с мар. laksǝ (см. выше локс- [UEW: 683; SSA 2: 32]). Можно, разумеется, допустить, что в мерянском s, как и в марийском, могло переходить в определенных случаях в š. Это поддерживается и соображением О.Б. Ткаченко: согласный s в мерянском языке был распространен значительно шире, чем s [Ткаченко 1985: 78].

Есть, однако, неясные моменты, усложняющие интерпретацию. На западе Нижегородской области близ Оки зафиксировано название населенного пункта Лакша, которое Фасмер сближает с Локша [Vasmer 1935: 577], а Локша впадает в картографически выраженный значимый залив Волги, что позволяет вспомнить карел. lakši ‘залив’и предположение о наличии прибалтийско-финского адстрата в ИМЗ (см. 1.6).

лонд-

~ Мар. landaka, *lands ‘низина’ ~ фин. lanto, lansi ‘сырое место’, ‘(небольшая) низина’ [Vasmer 1935: 528, 552].

~ Мар. горн. ландака ‘низина, котловина’ [СМЯ 3: 301], ланда-ка, ландика ‘низкое место, котловина’ [Саваткова СГНМЯ: 77] ~ ? урал. *lamte ‘низкий’, ‘низменность’: фин. lansi ‘низкий’, ‘низменность’, lanto ‘низина’ ~ ? морд. land′a- ‘садиться’, lańd′a- ‘присесть на корточки; сесть’, ~ ? мар. landaka ‘небольшая низина, низкое место (особенно в лесу)’ [UEW: 235–236].

нер-

Названий с этой основой очень много и возможны различные этимологические решения. Поэтому здесь рассмотрим только повторяющиеся наименования наиболее значительных водных объектов (Неро, Нерль, Нерехта), не касаясь проблем происхождения названий малых водоемов с единичными фиксациями (Нераж, Неребужское, Нерег < ? *Нерюг, Нересль, НПропажа и др.), а также топонимов типа Нерская, Нерское, поскольку они могут быть связаны с отэтнонимическими наименованиями Мерская, Мерское. Такой подход обусловлен еще и тем, что одна из серьезных этимологий возводит наименования с основой нер- к финно-угорскому слову со значением ‘большой’ [Ahlqvist 1998; Алквист 2001: 456–457], что и оправдывает в определенной степени подобное ограничение, хотя, как хорошо известно, в топонимии и незначительные объекты часто нарекаются большими.

Другие названия (Неро, Нерон, Нерль) действительно могут восходить к общему источнику и давно обратили на себя внимание 138

исследователей. Наиболее актуальны две версии. Первая связывает мерянскую основу *нер- с приб.-фин. meri, meri ‘море’ > прасаам. *mere ‘то же’ [YS: 74] < балт. [SSA 2: 160]. Версия эта предложена в работах А.Л. Погодина [Pogodin 1933: 328], Ю. Мягистэ [Mägiste 1966: 114–120], В.Я. Евсеева [Евсеев 1967: 149–150] и подробно обсуждается в нашей статье «Топонимические этимологии. XI (Название озера Неро)» [Матвеев 1978]. В основе этой версии лежит предположение, что в мерянском языке употреблялись два термина для обозначения озер: *ner (ner) ‘большое озеро’ (с хорошо известным семантическим переносом ‘море’ > ‘большое озеро’) и *jaxr ‘озеро’.

Вторая версия принадлежит А. Альквист [Ahlqvist 1998; Альк-вист 2000а: 20; 2001: 455–456]. Она тоже сводится к тому, что Неро – ‘большое озеро’, но в этом названии предполагается финно-угорская основа со значением ‘большой’ (фин. enä, морд. ińe), утратившая начальный гласный. Таким образом, основа нер- сближается с прибалтийско-финскими и мордовскими данными в сочетании с рефлексами фин.-волж. *jarwa ‘озеро’ в виде топоформанта -ер (ср. фин. jarvi, мар. jar, jer, морд. eŕke ‘озеро’), при этом название считается домерянским и, следовательно, субсубстратным. Характер этого субсубстрата не устанавливается, но приводятся все эквиваленты фин. järvi ‘озеро’, включая марийские и мордовские.

Предположение о том, что меряне называли словом Неро три самые крупные озера в ИМЗ, и эта регулярность фатально проявляется на территориях, далеко отстоящих друг от друга, плохо согласуется с версией о его субсубстратном происхождении и утрате начального гласного: такая однотипность аномальной эволюции на разных территориях маловероятна. Столь же допустимо видеть в слове Неро не стертую атрибутивную конструкцию, восходящую к некоему субсубстрату, а мерянский географический термин, который стал топонимом. Возражения против этой версии см. также [Матвеев 2001: 50–51].

Но у этой версии есть и другие уязвимые места. Прежде всего, вопреки А. Альквист, в зоне центральной мери ареал лимнонимов на -Vр(V) не прослеживается. Только в пойме Клязьмы есть разрозненные 139

названия этого типа. Спорен и фактический аспект этимологии, поскольку как существование, так и исчезновение гласного в анлауте трудно доказать: 1) приходится допустить, что произошел перенос ударения на второй слог, т.е. *iner(o) или *ener(o) > *iner(o), *ener(o), а в финно-угорской субстратной топонимии это происходит редко; 2) сколько-нибудь убедительные случаи исчезновения начальных гласных в финно-угорском топонимическом субстрате тоже являются уникальными; в лексических заимствованиях из финно-угорских языков это явление вообще не наблюдается [Kalima 1919; Матвеев 1959]; 3) начальный гласный в других топонимах ИМЗ с основой ин(V)-, как правило, сохраняется (Инохра, Инохта, Инокша*, Иноваж, Иней, Иночь, Инюха и др.), поэтому его аферезис в Неро выглядит аномально; 4) нет никаких исторических свидетельств, которые позволяли бы реконструировать форму *iner(o) или *ener(o).

Несмотря на все эти соображения, вопрос нельзя считать решенным. Он оказался еще более сложным, чем казалось первоначально. Прежде всего, появились новые факты. Во-первых, анализ названий Нефра, Нефро (см. нефр-) показал, что отпадение начального гласного в некоторых случаях исключить нельзя. Во-вторых, в мордовской топонимии засвидетельствован гидроним Неляй < *Инеляй ‘большая река’ (< морд. ине ‘большой’ + ляй ‘река’) [Цыганкин: 230–231], а это подтверждает, что ойконим Инеры (5 км южнее оз. Неро) может рассматриваться как уцелевшая метонимическая форма лимнонима Неро.

В принципе, таким образом, можно допустить, что названия наиболее крупных озер ИМЗ, которые, естественно, были широко известны и употребительны, будучи сложениями типа *ine (ińe) + (j)er(V), претерпели нехарактерную для финно-угорских названий адаптацию в русском языке и утратили начальный гласный, который, однако, сохранился в наименованиях других менее значительных объектов вроде

Инобож, Инокша (см. инV-). Но при этом возникает целый ряд проблем, решение которых затруднительно:

Из всего этого следует, что если основа *нер- и восходит к сложению типа *(i)ne-er(V) ‘большое озеро’, то оно не может быть мерянским по происхождению. Это допустимо только в том случае, если предположить, что в мерянском *jaxr спирант мог элидироваться. И тогда все названия с топоформантом -(V)r(V) на территории ИМЗ 141

потенциально могут тоже считаться мерянскими, что в общем и нельзя исключить, учитывая судьбу этого финно-волжского слова в марийском языке. Разумеется, в этом случае приходится думать о том, по какой причине названия с этим топоформантом утратили х, сохранившееся в других названиях такого рода.

Здесь мы можем вступить в область самых разнообразных и труднодоказуемых предположений. Но сама возможность подобной фонетической эволюции солидно подтверждается тем фактом, что в зоне основы яхр- топоформант -(V)хр(V) исключительно редок (см. 1.3.3.1), а -(V)r(V) отмечен неоднократно.

Если название Неро не создает трудностей в отношении русской адаптации (см. [Vasmer 1935: 555–556]), оформляясь по среднему роду слова озеро (ср. лимнонимы Долго, Онего и т.п.), а исход Галич-ского Нерон (Мирон), видимо, связан с моделями условных языков (ср. Галич > Галивон), то гидронимы Нерль обращают на себя внимание необычностью форманта. Прежде всего напрашивается реконструкция при помощи морд. лей, ляй ‘река’ [Попов 1974: 20-21], эллиптированного в процессе адаптации. При этом, разумеется, надо иметь в виду, что название, имеющее значение ‘Река большого озера’, было мерянским, а не мордовским. Вместе с тем вполне может оказаться, что при анализе топоосновы нер- следует учитывать и другие субстратные этимоны, которые уже давно обсуждаются. Таковы этноним меря, если предполагать развитие Меря > Неро (вспомним иордановских Merens) (ср. [Матвеев 1978: 2-3]) и мар. неры, норы ‘влажный, мокрый’ [Семенов 1891: 239], норы, неры, норле ‘то же’ [Кузнецов 1910: 57]. Далее вполне продуктивно сопоставление Неро с мар. ner ‘мыс’, букв. ‘нос’ [Vasmer 1935: 555–556], ср. мар. нер ‘нос’, ‘передняя часть’, ‘конец’ [СМЯ 4: 172–173], морд. эрз. нерь ‘клюв’, ‘рыло’ [ЭрзРС: 410], мокш. нярь ‘рыло’, ‘клюв’, ‘нос (транспортных средств)’ [МокшРС: 426–427], ср. урал. *nere (*nere) ‘нос’, ‘клюв’, ‘морда’: саам. норв. nierra, Луле nierra, Кильдин nirr, Нотозеро nierr, морд. пег, паг, мар. ner ‘нос’, ‘холм’, ‘мыс’, коми, удм. ni̮ r, коми ni̮ rd ‘мыс’, ‘отрог’ [UEW: 303]. Здесь же отмечается, что метафорический перенос ‘нос’ > ‘мыс’ встречается 142

во многих языках [UEW: 304]. Обычен он и в русском. Примечательно, что обширный мыс находится и в южной части оз. Неро, на что было указано Фасмером [Vasmer 1935: 555–556]. В этом случае арготическое название Галичского озера Нерон может оказаться обычным переносом. Отнюдь не настаивая на этой этимологии, мы только стремились показать, что у внешне подобных названий могут быть разные источники и они могут по-разному трактоваться. Наиболее показателен в этом отношении анализ гидронимов Нерехта, которые также причисляются А. Альквист к наименованиям с основой нер-.

КК: Нерехта III > Салоница > Волга, Нерехта IV > Нодога > Желвата > Волга. Всё это малые реки, но, как известно, в топонимии и незначительные речки по соотносительности могут называться большими. Важнее другое. В бассейнах всех этих рек нет не только больших, но и малых озер, а ведь при структуризации подобных наименований и отделении мерянского топоформанта -Vхта (‘река’?) выделяется та же самая основа нер-. Возникает парадоксальная ситуация: озер нет, а «озерная топооснова» есть. Это сразу же отвергает возможность интерпретации названий Нерехта как ‘Река большого озера’, поскольку реконструкция *(i)ne-(j)еr-еxta не соответствует реалиям. В данном случае интерпретация ‘Мысовая’ (обычная семантика для финно-угорской и русской гидронимии) намного перспективнее. Могут быть, конечно, предложены и другие этимологии, но наличие «озерной» лексемы в составе этих гидронимов совершенно исключено. Так же, как и редукция начального гласного.

нефр-

ВОМ: Нефра, оз. (Иван). Нефро (Большое и Малое), озера (Влад). В памятниках упоминаются озера Нефр, Нефра, Нефро (Сузд. у. [АСВР II, № 482; АСВР III, № 480, 502]). Засвидетельствована также форма Нехра [Смолицкая 1976: 227].

Эти названия очень интересны не только в историкоэтимологическом, но и в методическом отношении. Они прилагаются к старичным клязьминским озерам и без сомнения принадлежат ареалу лимнонимов с детерминантом -(V)хр(V). Сочетание согласных фр следует считать вторичным, учитывая следующие обстоятельства: 1) единичный характер сочетания фр на фоне многочисленных консонансов хр в пределах одного ареала, 2) нетипичность звука ф для мерянской топонимии и вообще субстратной топонимии зоны ИМЗ, 3) фиксация хр наряду с фр в форме Нехра, 4) широко распространенное в русских диалектах смешение звуков х и ф, хотя его происхождение и реализация различны [Русская диалектология 1972: 57–59]. Все это позволяет считать, что изменение х > ф произошло в данном случае уже в русском языке, однако о его причинах можно только догадываться, во всяком случае в других названиях клязьминских озер на -(V)хр(V) это изменение не произошло.

Еще больше сложностей возникает при интерпретации структуры этих названий. Вычленяя детерминант -(V)хр(V) в виде -ехра (поскольку в безударной позиции лимнонимов с этим детерминантом обычно фиксируется -ехра, реже -ихра), мы выделяем основу из одного согласного звука н, что, разумеется, не может быть принято. Подсказку находим в работах А. Альквист, которая считает, что мерянские названия с основами нер- (Неро, Нерль) и не- (Нея) первоначально имели основу ин-, соответствующую морд. ińe ‘большой’, но утратили начальный гласный [Ahlqvist 1998; Альквист 2000а: 20; 2001: 456–457]. Идея А. Альквист интересна, но вызывает ряд возражений (см. [Матвеев 2001: 50–51], а также статьи не- и нер- в настоящей работе), однако она приложима к названиям Нефра, Нефро < *Нехр(V), поскольку -ехр(V) может рассматриваться как мерянский детерминант со значением ‘озеро’, а «остаточная» основа *н- невозможна. Таким образом, восстанавливается первоначальная форма *(И)нехра, *(И)нехро, аналогичная костромскому гидрониму Инохра. Предлагаемая версия подтверждается адъективом большой в противопоставленных смежных лимнонимах Большое Нефро и Малое Нефро, а также тем, что оз. Нефра является 144

самым значительным в цепочке старичных озер близ пос. Новоклязьминское на левобережье Клязьмы (Иван).

палд-, палт-

КК: Палдома, быв. д., поле, ур. ~ фин., ижор., карел. pelto, люд. peld, peud, вепс. puud, poud, эст. pold ‘поле’ [SSA 2: 334] > прасаам. *pslto, саам. сев. b ж l' do, Инари pealdu, Колтта pealdd, Кильдин peald, тер.peal'da ‘то же’ [YS: 100-101].

Приходится думать, что это германское слово проникло и в мерянский язык, причем корневой вокализм изменился в том же направлении (расширение гласного), что и в саамском языке, хотя о саамском посредстве говорить, разумеется, не следует. Вместе с тем, необходимо иметь в виду, что аналогичный процесс (ср. топонимы Кучепалда, Палд-ручей) засвидетельствован и на РС (см. об этом СТРС II, 205–209).

Труднее интерпретировать формант, хотя логично видеть в нем соответствие прибалтийско-финскому слову, зафиксированному в фин. maa, карел.-ливв.-люд. moa, mua, вепс. ma, эст. maa ‘земля’, ‘местность’, ‘край’, ‘сторона’, имеющему надежные параллели в пермских (коми, удм. mu) и обско-угорских (манс. mā) языках при отсутствии соответствий в саамском и волжско-финских языках (см. [SKES: 324; SSA 2: 133]). Топоним Палдома полностью соответствует предлагаемой этимологии, для Палтамское восстанавливается исходное *Палтама и приходится допустить метонимию.

Возможно, что в данном случае мерянский язык сохраняет древнее финно-волжское состояние, утраченное со временем в марийском (‘поле’ - пасу, нур) и мордовских языках (‘поле’ - пакся). Вместе с тем, учитывая редкость этого типа, приходится учитывать и возможность его принадлежности к прибалтийско-финскому адстрату (см. 1.5¹⁷).

Физико-географические сведения убедительно подтверждают этимологию названия урочища Палдома, которое находится на самом

западе КК близ знаменитого Сусанинского болота. На топографической карте показано здесь безлесное пространство, которое с севера, запада и востока окаймлено лесом, образуя незамкнутый с юга прямоугольник. С южной стороны урочище постепенно переходит в мощный массив полей, примыкающих к деревням Сумароково и Попадьино и выклинивающихся в лесах близ Сусанинского болота. Таким образом, урочище Палдома представляет собой северную часть этого полевого массива, а его название, явно русское по фонетическим и структурным характеристикам, свидетельствует о выдающейся древности урочища как сельскохозяйственного угодья. Поскольку непосредственно перед приходом русских западная часть КК была заселена мерей, есть все основания искать источник названия Палдома в мерянском языке. Это подтверждается и многократно засвидетельствованными рассказами местных жителей о том, что в незапамятные времена здесь была деревня с тем же наименованием [ТЭ].

Учитывая все вышесказанное, а также отсутствие реки с названием Палдома на исследуемой микротерритории, этот субстратный топоним не может включаться в ряд многочисленных гидронимов на -Vма типа Андома, Яхрома и т.п., топоформант которых, очевидно, следует рассматривать как словообразовательный элемент. По своему происхождению костромское название, скорее всего, является детерминантным микротопонимом, который затем стал использоваться и как наименование деревни, впоследствии исчезнувшей.

Вместе с тем возможность аффиксального характера топофор-манта -(V)м(V) как в Палдома, так и особенно в Палтамское совершенно исключить нельзя.

сахт-

ВОМ: Сахта (Сахотское), бол., Сахта, исток (Иван). Сахтыш, н. п., Сахтышское, бол. (заболоченное озеро) (Иван).

КК: Сахтусское, бол. (Нижег близ границы с КК). Сюда же, видимо, относятся рр. Сохоть (Яр) и Сохтинка (КК) < *Сохта.

Фин.-перм. *säksä ‘грязь’: саам. Кола sā_ikse, Кильдин, Нотозеро saxs ‘грязь’, морд. эрз. seks, sekse, мокш. seksa ‘грязь (на теле)’, удм. ses, коми se̮s ‘нечистый, поганый’ [UEW: 755]. В [КЭСК: 264] приводится еще мар. шакше ‘безобразный, скверный’.

Этимология подтверждается реалиями и неясным по происхождению [Фасмер III: 567] заимствованием сахта, засвидетельствованным на РС в значениях ‘поросшая кустарником болотистая местность’, ‘лес на болоте’, ‘торфяное болото’, ‘топь, трясина’ [СРНГ 36: 157], ‘зыбкое топкое место на берегу или у берега озера’, ‘топкая грязь’ [ТЭ]. Соответствие *ks ~ *xt (кс ~ хт) может объясняться по-разному. Но при всех возражениях приходится признать, что на РС и в ИМЗ оно является реальностью, с которой приходится считаться (см. подробнее 1.6¹⁸). В свете всех этих данных нарицательное сахта может быть связано с мерянским или близким к нему языком.

согр-, сохр- ~ шохр-

ВОМ: Сохра, оз. (Влад). Шохромка, р. (Некрасовский район Яр близ КК).

КК: Согра, н. п. Шохра, бол., пок. Офимина Шохра, пок. Шо-хорка, р. Шохрёнок, р. и др.

Возможно, сюда же относится Согорза, вол. в Пошехон. у. (XVI в.) [АС I, № 121, 149] = Согорье, территория между рр. Сога и Ухтома Со-гожская, владение князей Согорских [Кучкин 1984: 312, 313, 344] (Яр).

В КК преобладают названия с основой шохр-. Топонимы с этими основами восходят к географическим терминам согра, сохра, шохра, обозначающим различные виды болот и заболоченных мест и широко распространенные в севернорусских говорах [ТЭ]. См также согра [СРНГ 39: 201–203].

Это слово считалось темным [Kalima 1919: 16–17; Фасмер III: 706]. Все же есть основания сопоставлять его с мар. шурго, горн. шыргы ‘лес’, допуская метатезу гр > рг, и связывать с мерянскими и близкими к ним субстратными источниками [Матвеев 1970: 558–559; 1980: 153– 154]; СТРС I, 244. В той или иной степени к этому же склоняются

[Востриков 1978: 51–53; 1990: 85–90; Куклин 1990: 58–62; Шилов 1997: 15–16].

На территории ИМЗ функционировали как формы с начальным с, так и с ш, при преобладании ш.

тумб-, тун(ь)б-, тюмб-, тюн(ь)б-

ВОМ: Тумбаш (Тунбаш), заводь [АСВР I, № 97, 314] (Влад), Тунбица, о. (Влад), Тюмба, оз. (Влад), Тюмба (Тюньба), д., в [АСВР I, № 368] Тунба (Яр.).

КК: Тумба, д., Тумба, пок., Тумба, часть реки, Казакова Тумба, пок., Тумбы (Тунбы), пок., Тумбаш (Тунбаш), пок., Тунбаса, пос., Тунбы, пок., Туньба, пок., Туньба, рч., Туньбы, оз., пок., Тюньба, пок., Егорьевская Тюньба, пок., Павловская Тюньба, пок., Платуновская Тюньба, лес, Под Тюньбами, поле.

Эти названия являются топонимизированными географическими терминами. Колебание мб ~ н(ь)б русского происхождения (диссимиляция губных мб > н(ь)б). Аффикс -аш, возможно, являлся уменьшительным суффиксом в языке субстрата, хотя может быть и русским (ср. мураш, торгаш и т.п.). Неясно, однако, колебание т ~ т’ в анлауте. Может быть, оно связано с характером последующего гласного в языке субстрата (*ü ?), все же вопрос остается открытым.

Топонимы обозначают разные объекты, но костромской материал явно указывает, что в большинстве случаев это наименования покосных участков. Прочие объекты, видимо, названы по метонимии.

О.В. Востриков возводит эту группу слов к неизвестному субстратному языку, указывая на соответствия в мансийском языке (манс. tump ‘остров’, ‘отдельная гора’) [Востриков 1979: 66–67]. Действительно засвидетельствованы манс. tump ‘остров’, ‘отдельная гора’, венг. domb ‘холм, возвышенность’ и восстанавливается праугор. *tȣmpз ‘что-либо выступающее, торчащее и т.п. (напр. ‘холм’, ‘остров’)’ [UEW: 896]. Соответствия в финских языках отсутствуют, но это совсем не означает, что данное слово не может быть и мерянским, на что указывает его география. Обращает на себя внимание, что в КК мерянских

топонимизированных терминов больше, что, может быть, указывает на более позднюю ассимиляцию мерян в этих местах.

чухл-

КК: Чухлома, гор. (Чухломское, оз.). Ср. Чухломка, название двух деревень в Нижег. обл., а также речки и деревни в басс. р. Угра в Калуж. обл. [Смолицкая 1976: 42]¹⁹.

Чухлинка может быть отантропонимическим образованием, Чу-холза неясно в структурном отношении.

~ Урал. *ćukkз ‘холм’, ‘вершина’: саам. норв. čǫk’kâ, Кильдин čokk ‘вершина горы’, коми ćuk ‘небольшая возвышенность’, ? манс. śaχəl, ćakəl ‘холм’, ‘возвышенность’ [UEW: 42]. Фонетически мерянские названия ближе к мансийским данным.

Наиболее показателен анализ наименования самого значительного объекта – костромского Чухлома, очевидно, наиболее близкого к языку-первоисточнику.

Название костромского города Чýхлома, находящегося на берегу Чухломского озера не имеет сколько-нибудь убедительного объяснения. Существующие толкования трудно признать обоснованными. Никонов пишет о топониме Чухлома: «Сближали с финноязычной основой, означающей «нырять» (эстон. sukelduma, суоми sukeltaa, вепс. чуклэ-стадас)» [Никонов 1966: 473]. С точки зрения семантики такую трактовку (‘Озеро, где ныряют’), конечно, трудно считать корректной. Однако последующие рассуждения самого Никонова о том, что существование трех селений Чухлома на Ветлуге в Горьковской (ныне – Нижегородской) области – результат переноса мигрантами или результат существования соответствующего нарицательного слова в речи прежних обитателей края [Там же: 473–474], довольно убедительны.

Интереснее версия, предлагаемая Фасмером: название Чухлома может быть связано с этнонимом чухна, образованным от чудь [Vasmer 1935: 544]. Предположение это, казалось бы, находит подтверждение в том, что Чухломское озеро первоначально называлось Чудским

[Третьяков 1970: 139]^*. Эти сведения приводит и Агеева: «по словам жития св. Авраамия Чухломского, еще в XIV в. в окрестностях Чухломского озера было много язычников. Язычники эти говорили “чудски”, само же озеро называлось Чудским» [Агеева 1990: 98–99]. Отсюда заключается, что названия типа Чухла, Чухлома могут быть как-то связаны с чудью [Там же: 98].

Несмотря на внешнюю убедительность этой версии, она вызывает ряд возражений: прежде всего, известны многочисленные Чудские озера, реки, поселения, урочища, поэтому нет фонетических и структурных оснований для какой-либо переработки подобных названий; во-вторых, этноним чудь, встречающийся и в широко распространенной модификации чухна, не имеет производного чухла в значении ‘чудь’, которое не зафиксировано даже в обширном исследовании Агеевой о слове чудь и его вариациях. Все это свидетельствует о том, что попытки связать название Чухлома с этнонимом чудь являются своего рода «народной этимологизацией» и что у топонима Чухлома должны быть другие истоки. Вместе с тем название Чудское озеро, предшествующее наименованию Чухломское озеро, явно указывает на первичность наименования населенного пункта или урочища Чухлома, а поскольку реки Чухлома нет, есть основания видеть в форманте -ма географический термин со значением ‘земля’, ‘страна’ или аффикс обладания.

Исходя из версии, что первично ойконимическое наименование или обозначение какого-то физико-географического объекта, притом не водоема, перенесенное затем на озеро, можно сопоставить название Чухлома, точнее топооснову чухл(о)- с саам. čǫk’kâ ‘summit, mountain top…’, коми ćuk ‘lonely hill, mountain, cone shaped mountain, conical peak’ [Collinder: 30] и далее с урал. *ćukkз ‘холм’, ‘вершина’ и манс. śaχəl (см. выше данные [UEW: 42]).

В этимологическом словаре коми языка сравниваются коми чук ‘вершина горы; маленькая возвышенность’, ‘возвышение, выпуклость’, мар. t'ši·k ‘маленькая куча’, саам. čokka, čoka ‘вершина’ и фин. sukki ‘остроконечный’ [КЭСК: 312], правда сближение саамского и коми слов с фин. sukki финские этимологи считают ненадежным [SKES: 1097– 1098].

Восстанавливаемое костромское *čuxl(o) фонетически не совсем соответствует коми, марийским и саамским данным: в этих языках в конечном слоге основы отсутствует -l-. Этому факту можно найти объяснение, но первоначально необходимо доказать, что значение компонента *čuxl(o) в языке-источнике было именно ‘гора’, ’вершина’.

Предположение, что наименование Чухлома означает ‘гористое место’, ‘гористая местность’ подтверждается прежде всего рельефом микротерритории: в городе Чухлома и его окрестностях находится ряд значительных для этих мест возвышенностей, имеющих свои названия: Галичская (Слезливая) гора, Усольская гора, Успенская гора [ТЭ]. В краеведческих описаниях также упоминаются возвышенности на берегу Чухломского озера, которые зеленым склоном, косогором сползают в этот водоем^*.

Еще более интересный и доказательный факт выявлен и много северо-восточней костромской Чухломы на крайнем севере Кировской области в Лузском районе, граничащем с Архангельской и Вологодской областями. Здесь на правом берегу реки Валгина, левого притока Лузы, на четко выраженной возвышенности расположены рядом населенные пункты Чухла и Горка, названия которых представляют собой случай точной метонимической кальки (см. рис.).

Все эти топонимические и географические факты в совокупности свидетельствуют о том, что компонент чухло- в названии Чухлома действительно имеет значение ‘гора’, ‘горка’, ‘возвышенность’.

Прямое подтверждение этому выводу находим и в нарицательной лексике, а именно в апеллятиве чýгла, засвидетельствованном в говорах Русского Севера в значениях ‘гора’, ‘горка’, ‘возвышенность’ (см. подробнее 2²⁰). Не подлежит сомнению, что перед нами одно и то же слово в двух разных фонетических вариантах – *чýхла, засвидетельствованное пока только в топонимии, и чýгла, сохранившееся в русских говорах как в нарицательном, так и в ономастическом употреблении. Варьирование звуков г и х в финно-угорской субстратной топонимии встречается достаточно часто (ср., например, в топооснове ягр- ~ яхр-‘озеро’), при этом апеллятивы и топонимы с взрывным г распространены в северной части региона, а географические название с фрикативным х – в южной. Следовательно, *чухла ‘гора’, ‘горка’, ‘возвышенность’ может рассматриваться как мерянское слово с оговоркой, что пока почти нет сведений о его существовании в наречиях центральной мери (ср., однако, Чухлинка и неясное по структуре Чухолза). Определенно можно говорить о том, что это восточномерянское (костромское ?) слово.

Населенные пункты с названием Чухлома в бассейне Ветлуги, о которых писали Никонов и Туркин [Туркин 1986: 132], также расположены на возвышенностях. Они могли возникнуть в результате позднего мерянского или русского переселения. По сведениям Туркина, в селе Чухлома существует предание, что первыми жителями были приезжие русские.

шач(а)-

ВОМ: Шача I > Нодога > Желвата > Волга (Иван). Шачебол, д. (Шачебала, вол. [ДДГ, № 24]), Шачеболка, рч., Шачебольское, оз. (Яр).

КК: Шача II (Шача Муравьищинская) > Ноля (сл.) > Вёкса Га-личская > Кострома. Шача III (Шача Ликургская) > Ноля (спр.) > Вёкса Галичская > Кострома. Шача IV > Вига > Унжа. Шача V > Волга. Шача VI > Кострома (сл.). Шача VII (Шача Жилая и Шача Нежилая) > Кострома (спр.). Шача VIII > Меза > Костромское вдхр. Шача IX > Немда > Волга. Шачингирь (Шаченгирь, Шаченьгирь, Шачингерь, Шачиньгирь) > Кильня > Нельша > Нея > Унжа²¹.

Шача, Шачебол – мерянского происхождения [Vasmer 1935: 585–586; Попов 1974: 16], Шачингирь ~ удм. шачы ‘вица’ [Востриков 1979: 65], Шача – топонимизированный географический термин со значением ‘исток’, ‘источник’, ‘родник’, ср. мар. горн. шачаш ‘рождаться’, ‘родиться’, но также саам. čacce ‘вода’ [Матвеев 1996: 18].

~ Фин.-угор. *śäčä ‘вода’, ср. ? саам. норв. čacce, Кильдин čāicc ‘вода’, ? хант. seč ‘подъем воды, половодье, разлив’. Сопоставление из-за отдаленного родства считается ненадежным [Toivonen 1944: 92–93; UEW: 469]. Но если восстанавливаемая основа *šač(a) или *šäč(ä) имеет значение ‘вода’, то с учетом соответствия фин.-угор. *ś ~ саам. č́ ~ мар. š ~ хант. s в анлауте [ОФУЯ 1974: 122] и фин.-угор. *č ~ саам. cc ~ мар. č́, č̣ ~ хант. č̣ в интервокальном положении [Там же: 143], предлагаемая этимология находит веское подтверждение. Более того, оказывается, что мерянское слово соответствует реконструируемому марийскому оригиналу, если такой существовал. В то же время мерянское происхождение названий с этой основой со своей стороны подтверждают детерминанты таких названий, как Шачебол (детерминант -бол) и Шачин-гирь (детерминант -ингирь).

Следует привести и другие соображения в пользу предлагаемой этимологии.

Во-первых, почти все названия с основой шач(а)- являются гидронимами, при этом на территории ИМЗ в общей сложности выявлено 9 названий Шача, которые могут рассматриваться как топоними-153

зированные географические термины. Наименования рч. Шачингирь и д. Шачебол с рч. Шачеболка и оз. Шачебольское также относятся к водоемам.

Во-вторых, детерминант *-шача не зафиксирован, хотя основа обозначает нечто топонимически очень важное, относящееся к гидрообъектам, т.е. данное слово не является собственно географическим термином. Такое слово в языке-источнике могло иметь значение ‘вода’, причем в одних языках оно способно выступать в топонимии в функции детерминанта, т.е. в роли географического термина (например, фин. vesi, коми ва), а в других не может (например, мар. вÿд, манс. вит).

В нашем случае значительный интерес представляют и ареальные данные (см. карту ‹14›).

Названия с основой шач(а)- выявлены в ИМЗ на территории КК и в двух случаях (Шача I и Шачебол) на землях Ивановской и Ярославской областей, смежных с КК. Фактически это компактный, плотный ареал, свидетельствующий о том, что основа шач(а)- не употреблялась в языке центральной мери и была достоянием костромской ветви мерян.

На юго-востоке РС зафиксированы гидронимы Шача X (басс. р. Уфтюга > Сев. Двина) и Шачуга (басс. р. Ёрга > Сев. Двина), которые, по-видимому, обязаны своим происхождением мерянской миграции из КК (подробнее см. 2¹⁶). Далее к северу им на смену приходят родственные саамские гидронимы с основой чач-, о которых см. СТРС II, 98–99. Ареальная корреляция шач- ~ чач- совершенно очевидна.

Сама по себе семантическая модель ‘вода’, ‘водяной’ в субстратной топонимии встречается часто. Трудно, однако, решить вопрос о лингвистической принадлежности гидронимов Шача XI и Шача XII в басс. р. Цна соответственно на территории Рязанской и Тамбовской областей. Поскольку в этих местах выявлены и другие мерянизмы (ср., например, гидронимы Кундоболка и Пиченбал), речь может идти либо о какой-то форме мерянского присутствия (миграции?) далеко на юге окского бассейна за пределами ИМЗ, либо об элементах общего лексического фонда в различных вымерших финно-угорских языках.

В пользу предлагаемой версии говорит очень многое, тем не менее нельзя не учитывать еще одну возможность интерпретации основы шач(а)-, ср. мар. ‹горн.› шачаш ‘рождаться’, ‘родиться’, с которым могли быть связаны топонимизированные лексемы со значениями ‘исток’, ‘источник’, ‘родник’ [Матвеев 1996: 18].

шельш-

ВОМ: Шельша, р. и Шелшедам, слободка [ДДГ, № 89], Шель-шедомская волость, старое название местности по р. Шельша [ТЭ] (Яр). Сюда же, возможно, относится *Шелешпал < князь Шелешпалский и Шелешпалская межа [АС I, № 100]. Шельшедом, с. (Шелшодом, с.) [ПМЯУ: 25] (Яр).

~ Мар. шелше, горн. шелшӹ ‘щель, трещина, расщелина, ущелье, расщеп, прорезь’ [СМЯ 9: 76], также причастие от шелаш, горн. шелäш ‘раскалывать, расщеплять, делить, разделять и т.п.’ [СМЯ 9: 73– 74] < фин.-угор. *śälä- ‘резать’ [UEW: 470]. Эту этимологию находим уже у Семенова [Семенов 1891: 246], см. также [Кузнецов 1910: 60] и [Vasmer 1935: 559]. Фасмер отождествил гидронимы Шельша и Шольша, объясняя Шельша из мар. šolšə ‘кипящий’, которое Семенов прилагал к Шольша [Семенов 1891: 247].

Для названия Шельша мотивация достаточно прозрачна: прямо против устья Шельши в р. Согожа впадает другая р. Сога, т.е. здесь место «разделения» трех рек. Информации относительно особенностей географического положения с. Шельшедом у нас нет. Впрочем, она может быть крайне разнообразной, ср. мар. шелшынер ‘заяц’ (букв. ‘расщепленный нос’) [СМЯ 9: 77].

шокш-

ВОМ: Шокша I (Яр. г., Рост. у.) [Титов 1885: 50]. Шокшово, с. (Иван).

КК: Шокша II (Шокшанка), басс. оз. Галичское, Шокша III > Водгать > Унжа, Шокша IV > Черный Лух > Унжа. Вне ареала: Шокша V > Мокша (Мордовия, верховья – Нижег)²².

Название Шокша сопоставлялось с мар. шокша, шокшы ‘теплый (незамерзающая речка, ключик, родник)’ [Семенов 1891: 247; Кузнецов 1910: 61], что все-таки маловероятно, поскольку лексема не зафиксирована в качестве основы. Позднее гидроним сравнили с мар. шокш ‘рукав, приток реки’ [Поспелов 1970: 99–100], но не ясно, считалось ли это название мерянским.

~ Мар. шокш ‘рукав’, ‘приток реки’ [СМЯ 9: 192] ~ урал. *soja ‘рука’, ‘рукав’: саам. норв. soaggja, Кильдин suөjj ‘крыло’, ‘рукав’, мар. soks ‘рукав’, удм. suj ‘рука’, коми soj ‘рука’, sos (sosk-) ‘рукав’ [UEW: 445]. Широко распространенная в различных языках метафора ‘рукав’ > ‘рукав реки’. На территории ИМЗ в пользу семантики ‘рукав’ говорит факт отсутствия фиксаций термина в функции детерминанта, т.е. все гидронимы Шокша являются топонимизированными географическими терминами. Названия соответствуют марийской форме. Ойконим Шок-шово может быть отантропонимическим образованием. Относительно Шокша V см. шач- (Шача XI и Шача XII).

ВОМ: Вондель, р. (Яр), Вондина, р. (Моск), Вондога (Вондега), р. (Влад), Вондух, р. (Влад), Вондыга (Вондога), р. (Иван).

С мар. вондо ‘куст, тальник’ сравнивал еще [Смирнов 1929: 23], вондо ‘стебель, тростник’ [Vasmer 1935: 568–569; Востриков 1979: 50].

~ Мар. вондо ‘куст’, ‘стебель’ [СМЯ 1: 282] ~ фин.-перм. *ponte ‘палка’, ‘шест’, ‘стебель’, ‘куст’ [UEW: 734]. Мар. вондо, согласно UEW, родственно мар. пондо, горн. панды ‘палка; посох, трость’ [СМЯ 5: 179].

кин-

ВОМ: Кинела, вол. [АСВР I, № 56, 58, 115, 117, 346] (Моск), Кинешма, гор., Кинешемка, рч. (Иван), Кинобол, быв. н. п. (Влад).

~ Мар. кыне, горн. кыне ‘конопля’ [СМЯ 3: 268] ~ фин.-перм. *känз ‘конопля’ [UEW: 651].

кож-, куж-

ВОМ: Кожинка, р. (Влад), Кожовка, р. (Иван), Кожучка, р. (Влад); Кужлево, н. п. (Яр) ~ мар. kožla ‘хвойный лес’ [Vasmer 1935: 560].

КК: Кужбал, н. п. ~ мар. kužə ‘длинный’ [Vasmer 1935: 586], Кужлево, лес (два названия), Кужлево, н. п. (два названия).

~ Урал. *kuse ~ *kose ‘ель’: фин. kuusi, саам. норв. guossâ, Киль-дин kūss, морд. kuz, мар. kož, удм. ki̮z, коми koz, ke̮z [UEW: 222–223]. Очевидна близость к марийской форме. Особенно показательны названия лесов и населенных пунктов Кужлево, сопоставляемые с мар. кож-ла ‘лес’ [СМЯ 2: 372], ср. [Vasmer 1935: 547, 549, 560]. Сужение гласного (о > у) более характерно для КК.

Этимология ойконима Кужбал, предложенная Фасмером, проблематична, т.к. этот населенный пункт расположен близ устья р. Кусь (пр. р. Нельша), название которой допускает возможную эволюцию *Кусьбал > *Кузьбал > Кужбал, что, в свою очередь, вынуждает сомневаться и в связи Кужбал с мар. kož. Но если считать Кусь адстратным прибалтийско-финским названием (ср. фин. kuusi, карел. kuuzi, вепс. kuź ‘ель’), о которых см. 1.5²³, марийская этимология сохраняет силу, поскольку бинарная структура Кужбал ~ Кусь может рассматриваться как метонимическая калька. Однако и в этом случае возникают трудности, так как в КК две реки имеют названия Кусь (притоки рр. ‹Немда›²⁴и Нельша), а также есть р. Кусца, пр. р. Немда.

Учитывая морд. kuz и соответствие ž ~ z в марийских диалектах (ср. мар. диал. козла ‘еловый лес’) [Грузов 1965: 164–165] необходимо иметь в поле зрения и параллельные основы коз-, куз-. Ср.:

ВОМ: Коза, н. п., Козинка, р. (Яр), Козица, р. (Влад), Козленец, р. (Нижег); Куза, р. (Яр).

КК: Козлаковка, поле, Козленево, н. п., Козленец, р.; Куземка, лес.

кои-, кой-, куй-

ВОМ: Кой, н. п., Койка I, р. (Твер), Койгоры, н. п. (Иван) ~ мар. koYi, kuYi ‘береза’ [Vasmer 1935: 552], Койка II, р. (Иван), Койка III, р. (Кой [ПМЯУ: 73-80, 87, 91]) (Яр).

КК: Коица, р., Койка IV, р.²⁵; Куекша, р. (два названия).

~ Урал. *kojwa ‘береза’: фин. koivu, морд. kil'ej, kelu, мар. kuYi, koYi, kue. Фин. u, морд. l’ej и, может быть, мар. Yi являются словообразовательными суффиксами [UEW: 169–170]. Этимология подтверждается метонимической калькой: в 3 км от н. п. Койгоры находится н. п. Березник.

Топонимы с основой кой- близки к усеченным уральской и прибалтийско-финской формам, в меньшей степени к мар. kue. Прямая связь между Койгоры и мар. koYi, kuYi [Vasmer 1935: 552] невозможна. Напротив, наименование двух рек Куекша (КК) вполне может быть сопоставлено с основой кой-, ср. мар. kue, топоформант -Vкша, а также изменение о > у, которое встречается в субстратной топонимии ИМЗ, особенно в КК. Этимология Фасмера (Куекша ~ мар. kuakš ‘мелкий, неглубокий’ [Ibid.: 549]) опровергается наличием топоформанта -Vкша.

Сопоставление ойконима Коги (Твер) с мар. koγi [Ibid.: 574], ср. еще Когаша (Яр), с формальной стороны безупречно, однако вряд ли собственно марийская форма могла появиться на западе территории ИМЗ и сосуществовать с образованиями от основы кой-.

лёл-, люл-

ВОМ: Люлех > Теза > Клязьма (Иван). Люлих I (в верхнем течении пр. р. Люлишка) > Лух > Клязьма (Иван). Люлих II > Клязьма (Влад).

~ Фин.-перм. *1е1з (1а1з) ‘ольха’: мар. lulpe, lolpo ‘ольха’, удм. lul-pu, коми lol-pu (pu ‘дерево’, мар. pe,po <pu) [UEW: 688].

пекш-

ВОМ: Пекша I > Клязьма (Влад) ~ морд. эрз. пекше ‘липа’ с указанием на смежную реку Липня [Попов 1948: 104; 1965: 111].

Пекша II > Волга (Яр) ~ мар. pikš ‘стрела’ [Vasmer 1935: 553, 566]. Пекша III > Маткома > Рыб. вдхр. (Яр). Ср. еще пуст. Пекша у д. Журавлихи быв. Покров. у. [Смирнов 1929: 60].

~ Фин.-волж. *päkšnä ‘липа’: эст. pähn, морд. pekše, päšä, мар. pistə, pište ‘то же’ [UEW: 726]. Основа характерна для западной части мерянского ареала. Сопоставление с мар. pikš ‘стрела’ допустимо как альтернативная этимология для Пекша II и Пекша III (ср. многочисленные русские Стрелица, Стрелка, Стрельна и т.п.).

печ-

ВОМ: Печевка > Согожа > Рыб. вдхр. (Яр). Печегда I (Печехта [АФЗХ III, № 314]) > Сора > оз. Неро (Яр), Печегда II (Печехта [ПМЯУ: 157, 158, 159], исток – бол. Печехоцкое [Там же: 140]) > Волга (Яр). Печенка > Судогда > Клязьма (Влад). Печехра (Печхало), оз. (Влад). Печкур, оз. (Влад). Печкура > Молокча > Шерна > Клязьма (Влад). Печуга I > Нерль > Клязьма (Влад), Печуга II > Лух > Клязьма (Иван). Печухня > Волга (Твер). Печхар, оз. (Влад).

КК: Печегда III (Печелга, Печелда) > Немда > Волга. Печелга (Печелка) > Вёкса > Воча > Кострома. Печенгирь (Печеньгирь) > Кусца > Немда > Волга. Печерда > Нея > Унжа²⁶.

Не локализовано: Печухта, р. (Твер) [Vasmer 1941: 19].

Печегда (Влад, Твер, Яр) ~ хант. petš-šaget ‘сосна-рукав’ [Евро-пеус 1868: 63; 1874: 8–9], Печкура (Влад) = ‘сосна-овраг’ (хант.), Печуга ~ petš-juga ‘сосна-река’ [Европеус 1874: 9]. Названия Печегда и Печкура Д.П. Европеус «перевел» почти точно, привлекая, однако, для этого фактически не существующее «остяцкое» petš ‘сосна’.

~ Фин.-перм. *pečä ~ *penčä ‘сосна’: фин. petäjä, саам. bœcce, piecce, морд. piče, pičä, мар. pənčə, püńćö, удм. puži̮m, коми pože̮ m [UEW: 727]. Ср. также прасаам. *pɛ̄cē ‘то же’ [YS: 100], раннеприб.-фин. *pečạ̈ ‘то же’ [Korhonen 1981: 84]. Фонетически основа соответствует первой из восстановленных финно-пермских форм, а также раннеприбалтийско-финской и прасаамской формам, близки также мордовские данные. Особняком стоит марийское слово с носовым в консонансе, на основе

которого восстанавливается вторая финно-пермская праформа *penca. Ее рефлексы на территории ИМЗ не засвидетельствованы. По-видимому, в субстратных топонимах основа выступала в усеченной форме *peč-. В этом отношении особенно показательны названия Печкур и Печкура.

Для Печегда I и Печегда II в памятниках засвидетельствована форма Печехта. Это важное свидетельство в пользу мнения, что детерминанты -Vгда и -Vхта восходят к одному источнику. Зафиксированные ТЭ варианты Печелга и Печелда для Печегда III позволяют допустить, что костромские названия Печелга (Печелка) и Печерда могут восходить к первоначальному источнику *Печегда. Эта версия находит подтверждение также в том, что «форманты» -елга и -ерда в гидронимии ИМЗ не являются сколько-нибудь регулярными, до сих пор не интерпретированы в семантическом плане и поэтому скорее всего являются фонетическими модификациями -Vгда, возникшими на русской почве.

О варьировании Печехра (Печхало) - Печхар см. 1.3.3.1.

Колебание Печкур – Печкура может быть обусловлено родом русского географического термина (озеро – река), хотя нельзя исключить и его субстратное происхождение (*kur ~ *kura). Гидронимы Пе-чевка, Печенка содержат русские словообразовательные суффиксы. В Печухня также выделяется русский суффикс -ня, но в этом случае по всей вероятности произошла переработка субстратного форманта, изменившегося в -ухня. О гидрониме Печухта см. 1.3.4.4.2.

Основа печ- единообразно представлена на всей территории ИМЗ. К мерянскому языку достаточно надежно относятся Печегда I, Печегда II, Печкура, Печуга I, к диалекту костромской мери - Печегда Ш, Печелга, Печенгирь, Печерда, к языку или диалекту нижнеклязьминцев -Печехра, Печкур, Печуга II, Печхар.

пизл-

ВОМ: Пизлеево, н. п. (Влад) ~ мар. pszls, pizls ‘рябина’ [Vasmer 1935: 569]. Ср. в КК: Пежел, р. ~ мар.pszls,pizls ‘рябина’ [Ibid.: 543].

~ Фин.-угор. *pićla ‘рябина’: фин. pihlaja, морд. piźol, piźel, мар.

Топоним Пизлеево фонетически соответствует мордовским и марийским данным, но явно восходит к антропонимическому источнику. Этимология гидронима Пежел проблематична как с точки зрения фонетики, так и структуры, поскольку компонент -ел может быть топо-формантом (< Vl).

пизд-, пист-

КК: Песта > Шуя > Нёмда > Волга. Пестенька > Андоба > Кострома (а также бол. и д. Пестенька). Пестовка > Лубянка > Кусь > Нёмда > Волга.

Ср. еще: Пистяки, д. Влад. г., Горох. у. [Kyзнецов 1910: 118], Пистега, р., пр. Волги, Костр. г. [Уваров 1871: 644; Востриков 1979: 48].

Предложены этимологии: Пистяки ~ мар. писте ‘липа’ (‘Лип-няги’) [Кузнецов 1910: 118], Пестеньга (фактически Пестенька) ~ мар. pistə, pištə ‘липа’ [Vasmer 1935: 552], Пистега ~ мар. писте [Востриков 1979: 50].

~ Мар. писте ‘липа’, ‘липовый’ [СМЯ 5: 122] ~ фин.-волж. *päkšnä: эст. pähn ‘старая липа’, морд. эрз. pekše, мокш. päšä ‘липа’, мар. pistə, pištə ‘липа’ [UEW: 726].

Консонантная группа st в субстратной топонимии нередко передается зд (cр. на РС Муздалемское ~ фин. musta и т.п.). Подробнее см. об озвончении этого типа (СТРС III, 39–40). Поэтому Пиздома возводится к *Пистома (в этом случае возможна и народная этимология на русской почве). Формант -Vма должен рассматриваться как разновидность финно-угорского аффикса обладания (морд. ŋ, мар. н, манс. ŋ и т.п.).

Гидроним Пестуш возможно, а Пестенька, Пестовка определенно оформлены русскими аффиксами. Суффикс -як(и) в Пистяки также русского происхождения (ср. березняки, сосняки и т.п.). Очень может быть, что Пистега ошибочная форма вместо Кистега (лев. пр. Волги ныне в Иван. обл.). О форманте -Vга см. 1.3.4.2.

Основа пист-, пизд- фонетически ассоциируется с марийскими данными. Однако гидронимы с основой пест- могут быть и русскими, ср. пест, пестик ‘хвощ’ [СРНГ 26: 308, 314]. В то же время поучительно, что рч. Пестовка впадает в рч. Лубянка, ср. рус. луб ‘внутренняя часть коры молодых лиственных деревьев (преимущественно липы)’ [СРЯ 1958 II: 273].

сел-

ВОМ: Селекша > Нерль > Клязьма (Влад). Селехра (Селихра), оз. (Влад).

~ Фин.-угор. *sala ‘вяз’: фин. salava, salaja ‘ива ломкая’, морд. sel’ej, seley, sal'i, мар. sol, solo ‘вяз’. Фин. va, ja, морд. j, у, i - словообразовательные суффиксы. Финское значение вторично [UEW: 458]. Принадлежность названий с формантом -Vнга к мерянским спорна. Наименования Селекша и Селехра соотносятся с мордовскими данными и по ареальным показателям могут быть связаны с западномерянским языком или языком нижнеклязьминцев.

том-

ВОМ: Тома I > Колокша > Клязьма (Влад). Томушка > Колокша > Клязьма (Влад). Томоришка > Волга (Яр). Томша I > Сога > Согожа > Рыб. вдхр. (Яр).

КК: Тома II > Мера > Волга ~ мар. tum, turns ‘дуб’ [Vasmer 1935: 546]. Рядом Томша II > Мера. Томша III > Белый Лух > Унжа.

Томушка впадает в р. Колокша близ устья р. Тома I, но значительно меньше. Тома II и Томша II впадают в р. Мера неподалеку друг от друга, но Тома II намного больше.

~ Урал. *8'eme (3'ome) ‘черемуха’: фин. tuomi, саам. duobma, toumma, морд. l’om, lajma, мар. lombo (bo < *pu ‘дерево’), удм., коми l'em [UEW: 65].

Если сопоставление верно, то наиболее близки к топонимам праформа *δōme, а также прибалтийско-финские и саамские соответствия. Однако вслед за Фасмером можно сравнить с фин.-волж. *toma ‘дуб’, что все-таки проблематично ввиду распространения основы тум-в ВОМ, а также фонетики мордовских и марийской форм. Кроме того, в КК из-за частого изменения о > у ожидалась бы основа тум-, однако она не засвидетельствована. Наконец есть топонимы, образованные от основы том-, в субстратной топонимии Русского Севера, где она скорее всего имела значение ‘черемуха’ (см. СТРС III, 146). В то же время показательно, что сравнительно недалеко (12 км) от истока р. Тома I (> Колокша) находится вершина р. Тумка > Нерль (см. тум-). Это, пожалуй, может свидетельствовать в пользу отождествления основ том- и тум-.

тум-

ВОМ: Тума, н. п., Тумка I > Каменка > Нерль > Клязьма (Влад). Тумка II > Илевна > Ока (Влад) ~ мар. тумы, тума ‘дуб’ [Семенов 1891: 243], тума, тумо ‘дуб’ [Кузнецов 1910: 64], tum, tums ‘дуб’ [Vasmer 1935: 565]. Тумахта, р. (Твер). Тумаш, р. (Яр).

~ Фин.-волж. *toma ‘дуб’: фин. tammi, морд. tumo, tuma, мар. tum, tumo [UEW: 798].

Топонимы ВОМ соответствуют мордовским и марийским формам. Отсутствие наименований с основой тум- в КК может быть связано с природными условиями. Ср., однако, названия с основой том-.

шаб-

ВОМ: Шабовка, рч. (Влад. г.) [Смирнов 1929: 82]. Шаболовка, улица в Москве < Шаболово, с. (XVIII в.) [УМ: 323–324], Шабониха (Шабонишный), лес и луг (Яр. г., Пересл. у.) [Смирнов 1929: 82]. Ша-боши, н. п. (Нижег).

КК: Шабалы, пок. (Галич). Шабунка > Ноля > Вёкса > оз. Га-личское (Галич).

~ Фин.-волж. *sapa ‘осина’: фин. haapa, саам. suppe, мар. sapki, sapi, sopke, где ki, ke - уменьшительный суффикс [UEW: 783]. Ср. [Ал-квист 2001: 459].

Субстратная основа соответствует финно-волжской и марийской лексемам. Озвончение *p > b в интервокальной позиции в субстратной топонимии обычно. Аффиксальное оформление связано с русской адаптацией, что типично для названий микрообъектов, хотя могут быть первичны и финно-угорские аффиксы *-la, *-Vs, *-n, переработанные на русской почве. Следует иметь в виду, что из-за отсутствия явно выраженных мерянских (и шире – финно-угорских) топоформантов для всех этих названий могут быть предложены и русские этимологии (ср. [Даль IV: 617–618]).

шарн-, шерн-, шорн-

ВОМ: Шарна > Обнора > Кострома, а также н. п. Шарна (Яр). Шерна > Клязьма (Моск). Шорна (Шорнега, Шорнога) > Бол. Киржач > Киржач > Клязьма (Влад).

КК: Шарная > Кильня > Нельша > Нея > Унжа. Шарниха, н. п. Шарновка > Кострома и н. п. Шарново.

~ Мар. шерня ‘тальник’ [Кузнецов 1910: 116-117], мар. sarni, sarDni, sarDne, sarns ‘верба, ива’ [Vasmer 1935: 528, 547, 549, 555, 562, 567–569].

~ Фин.-волж. *sarne ‘вид дерева’: фин. saarni, saarne, мар. sarni, sartni, sertne, sartne ‘верба, ива’ [UEW: 752]. Наиболее близки к топонимам марийские формы, разнообразие которых объясняет колебание а ~ е в вокализме первого слога. Появление о в основе может быть обусловлено архаическим изменением а > о в заимствованиях из финских языков.

Этимология подтверждается метонимическими кальками: по соседству с н. п. Шарна (Яр) находится н. п. Ивушка, а рядом с н. п. Шарниха (КК) – н. п. Вербиха [Vasmer 1935: 555, 549].

шол-

ВОМ: Шолохонь, Шолохонье, к.д., лес (Яр). Шолошево, н. п. (Яр).

Шолешка ~ мар. шолешкы, шолшы ‘кипящий, бьющий (вода, родник)’ [Семенов 1891: 247; Кузнецов 1910: 61].

Трудно сказать, относится ли сюда название рч. Шоля в басс. Ветлуги, также объясняемое из мар. šol, šolə ‘вяз’ [Vasmer 1935: 540; Востриков 1979: 73; Ткаченко 1985: 78]. Востриков приводит еще мар. шола ‘левый’ [Востриков 1979: 73].

Фасмер приводит еще гидроним Шоловка (верховья Клязьмы, Моск), сопоставляя и его с мар. šol, šolə ‘вяз’ [Vasmer 1935: 570], но на современных картах и в справочниках (например [Смолицкая 1976: 224]) эта река именуется Шаловка.

~ Фин.-угор. *śala ‘вяз’: фин. salava, salaja ‘ива ломкая’, морд. śel'ej, śel'eŋ, śäl'i, мар. šol, šolo ‘вяз’. Фин. va, ja, морд. j, ŋ, i – словообразовательные суффиксы. Финское значение вторично [UEW: 458].

Жителей к. д. Шолохонь(е) называют шолохонцы (ср. Пошехо-нье – пошехонцы от Шексна), поэтому компонент -хонь(е) следует считать русским образованием, а о его первоисточнике можно только догадываться. Определенно мерянским следует считать Шолокша с детерминантом -Vкша, исходная структура других случаев затемнена.

шуд-

ВОМ: Шудобол, пож. (Яр). Значительно восточнее засвидетельствованы гидронимы Шуда I > Иж > Пижма > Вятка (Киров) и Шуда II > Ветлуга (Нижег). В этих случаях актуально также коми шуда ‘счастливый’ < шуд ‘счастье’ [КЭСК: 323]²⁷.

Шудобол ~ мар. šuδə ‘трава, сено’ и формант -bol [Vasmer 1935: 568, 587; Шилов 2001: 23], мар. шудо ‘трава, сено’ или коми шуда ‘счастливый’ [Востриков 1979: 63], Шуда ~ мар. šuδə [Vasmer 1935: 540].

~ Мар. шудо ‘трава’, ‘сено’, ‘травяной’, ‘сенной’ [СМЯ 9: 304].

якоть

КК: Якурга (Якург) > Вохтома > Вига > Унжа (протекает по территории Влгд. обл. у самой границы с Костр. обл.). В этом случае реконструируется форма *Якткурга. Востриков сопоставляет Якурга с коми яг ‘сосновый лес, бор, боровой’, удм. яг ‘бор, боровой’ [Востриков 1979: 66].

~ Мар. якте, горн. йäктӹ ‘сосна’, ‘сосновый’ [СМЯ 10: 201]. Мар. jakte, jäktə считается заимствованным из прапермского или прауд-муртского источников, которые восходят к фин.-угор. *jakkз ‘сосновый, еловый лес’ [UEW: 88].

ВОМ: Виргуза (Вергуза) > Уводь > Клязьма (Иван).

КК: Виргаз > Шомохта > Унжа (Нижег близ КК). В памятниках – Виргасовка [Кучкин 1984: 213, 214, 217, 334].

~ Морд. эрз. верьгиз, мокш. врьгаз ‘волк’, которое рассматривается как финно-угорское слово и сравнивается с коми варгöс ‘хитрый’. Считается иранизмом, ср. др.-инд. vrkas ‘волк’ [Цыганкин, Мосин 1998: 32]. В [КЭСК: 47] коми варгöс сопоставляется, однако, с эрз. вардо ‘враг’, ‘чужой’, ‘чёрт’, мокш. вардонь-сур ‘чертов палец, белемнит’.

иг-

ВОМ: Игобола (Игобла) > Кубрь > Нерль > Волга (Яр) ~ мар. ige ‘детеныш, юнец’, ik ‘один, одинокий’ [Шилов 2001: 19]. Игов, д. (Влад. г.) ~ мар. игы, иге ‘птенец, выводок, младенец’ [Кузнецов 1910: 119]. Игошма, протока Волги (Яр).

~ Мар. иге, горн. игы ‘детеныш’, ‘птенец’, ‘ребенок’, ‘дитя’, ‘ответвление (оврага, горы)’ [СМЯ 2: 8], игеҥер ‘приток; река, впадающая в другую реку’ [Там же]. Ср. игыломбо, горн. игыломбы ‘гусь-первогодок’ [Там же: 9], игылудо, игылыды ‘молодая утка’ [Там же: 11] и т.п. Ср. также в русской этнотопонимии названия населенных пунктов

Старая Меря и Молодая Меря. Марийское слово не имеет соответствий в финских языках, а угорские и самодийские параллели проблематичны [UEW: 109].

Семантика сложений Игобола и Игошма прозрачна: Игобола – ‘Деревня детеныша (детенышей)’ или ‘Дитя-деревня’, т.е. ‘Выселок’. Игошма – ‘Дитя-протока’, т.е. новая протока, прорва. Игошма действительно небольшая протока, отделяющая один из маленьких волжских островов от коренного берега. О форманте -бола см. 1.3.2.1. Возможные интерпретации форманта -Vшма обсуждаются в 1.6²⁸. О форманте -VдV в Игодово см. (СТРС II, 21).

кол-

ВОМ: Колокша I > Клязьма (Влад), Колокша II > Волга (Яр). Колондыш > Вопша > Костр. вдхр. (Яр). Колочь > Москва (Моск).

КК: Колгора, д. Колонда > Кострома. Колохта > Унжа²⁹.

Гидроним Колокша ошибочно возводили к мар. колокташ ‘убивать’ [Кузнецов 1910: 54, 116], позднее сопоставили с мар. kol ‘рыба’ [Vasmer 1935: 554, 567].

~ Урал. *kala ‘рыба’: фин. kala, саам. норв. guolle, Кильдин kũill, морд. kal, мар. kol, хант. kul, χul, манс. kōl, χūl, kul, венг. hal [UEW: 119]. Ср. еще прасаам. *kōlē ‘то же’ [YS: 60].

Гидронимы Колокша I, II и Колохта с уверенностью можно отнести к мерянским, поскольку они характеризуются формантами, которые интерпретируются в рамках мерянского языка (см. 1.3.4.4). Для гидронима Колочь важно сопоставление с названием рч. Колочка, притоком р. Колокша I. В Колочка следует видеть уменьшительное от Ко-локша с заменой субстратного форманта на русский суффикс. Вместе с тем не исключено, что формант -Vч в этом случае восходит к языку субстрата. Топоним Колгора представляет собой довольно редкую для КК полукальку и, возможно, является метонимией. Названия р. Колонда и руч. Колондыш (где -ыш, видимо, русского происхождения) характеризуются формантом -Vнд(а), который объясняют по-разному. Его связывают с переработкой -Vнга [Алквист 2001: 439–440], но можно видеть

в нем и оригинальный финно-угорский суффикс [Муллонен 2002: 198– 217]. На территории ИМЗ он не является системообразующим.

Основа кол- точно соответствует марийским (kol) и прасаам-ским (*kōlē) данным, являясь дифференцирующей на фоне других финских языков. Этимология Колокша II подтверждается названием близлежащего города Рыбинск (ранее Рыбная Слобода).

Не исключено, что мерянским является и гидроним Колюга (Костр. г.), который приводит Фасмер, сопоставляя с мар. Koljoγə и фин. Kalajoki ‘Рыбная река’ [Vasmer 1935: 527, 540]. Нам не удалось точно локализовать это название, которое находится в басс. р. Ветлуга за пределами мерянской зоны КК³⁰. Разумеется, в пограничной полосе ареал часто расплывчат, поэтому подобное наименование может быть как мерянским, так и древнемарийским или даже древнепермским³¹.

Сомнительно, что к названиям с этой основой относятся гидронимы Колпь (притоки рр. Гусь и Ушна в басс. Оки), как полагают [Семенов 1891: 236; Кузнецов 1910: 67, 116, 123]. Ошибочно предположение о связи Колдома с мар. колдымо ‘неслышный’ [Востриков 1979: 72]. О названиях Колдома, Исколдом с предполагаемым каритивным аффиксом см. 1.3.2.2 (-Vдом), а также [Семенов 1891: 236; Кузнецов 1910: 66; Ткаченко 1985: 103; Алквист 2001: 441–442].

кутк-

Фасмер сравнивает с мар. kutškəž, kutkəž ~ фин. kotka ‘орел’ [Vasmer 1935: 586]. Другая версия связывает это название с мар. кутко ‘муравей’. Оба предположения приводятся А.И. Поповым [Попов 1974: 23] и О.В. Востриковым [Востриков 1979: 63] как допустимые. Нижегородский гидроним Кутко Л.Л. Трубе, по-видимому, справедливо возводит к марийскому языку [Трубе 1962: 126].

~ Мар. куткыж ‘беркут’ [СМЯ 3: 176] ~ фин.-перм. *kočka ‘орел’: фин. kotka, эст. kotkas, саам. норв. goas'kem, Кильдин kuөckem, морд. kućkan, мар. kučkə̑ ž, kutkə̑ š ‘то же’ [UEW: 668] или мар. кутко, горн. кыткы ‘муравей’ [СМЯ 3: 175] ~ фин.-перм. *kutke ‘муравей’:

эст. kuklane, саам. норв. got'ka, Кильдин kotk, морд. kotkodov, kotkudav, мар. k§tk§, kutko ‘то же’ [UEW: 678].

луй-, лы-

КК: Лынгирь > Тебза > Кострома. ~ Мар. luj, lai ‘куница’ [Vas-mer 1935: 547, 563].

~ Мар. луй ‘куница’ [СМЯ 3: 414], горн. лый ‘то же’ [Саваткова СГНМЯ: 84] ~ урал. *luj3 ‘куница’: мар. lsj, luj ~ ? манс. loisa ‘куница’, сельк. lok͔ a ‘лисица’ и другие соответствия в самодийских языках [UEW: 252].

мерг-, нерг-

ВОМ: Мерга, н. п. в устье р. Нерга > Катка > Корожечна > Волга (Яр). Мергас > Согожа > Рыб. вдхр. (Влгд близ границы с Яр). Мергель > Вольга > Клязьма (Влад). Мергуша, оз. (Влад). Нергель > Пекша > Клязьма (Влад).

Колебание м ~ н могло произойти и в русском языке (ср. Мерга ~ Нерга).

~ Мар. нерге, горн. нергы ‘барсук’ [СМЯ 4: 176] со звуком н, который, видимо, восходит к *m, ср. фин. диал., карел. mäkrä, люд. mägr(e̮), вепс. mägr, эст. mäger ‘барсук’ [SSA 2: 195]. В [SKES: 361] прибалтийско-финские формы под вопросом сравниваются с мар. nerγe ‘барсук’.

нуж-, нуш-

ВОМ: Нушпола (Нушполы), с., Нушполка, рч. (Нушпала) [ДДГ, № 94] > Дубна > Волга (Моск).

КК: Нуж > Ветлуга (Нижег. г.). Нужная > Межа > Унжа.

Ойконим Нушпола предположительно из *Нужпола.

Гидроним Нужная возник в русском языке по народной этимологии, хотя нельзя совсем исключить и чисто русское происхождение этого названия.

~ Мар. нуж I ‘крапива’, нуж II ‘щука’, нужгол ‘щука’ [СМЯ 4: 215–216] ~ урал. *noća ‘крапива; чертополох; шип’: мар. nuž ‘крапива’, 169

nuž-kol ‘щука’ (kol ‘рыба’) || ? ненец. nācäedāj ‘крапива, чертополох’, nācadae ‘шип’ [UEW: 307].

См. [Семенов 1891: 240; Кузнецов 1910: 67, 116; Vasmer 1935: 568, 576]. Для гидронимов фаунистическая этимология предпочтительнее.

От составителя

В этом месте чистовая часть рукописи А.К.Матвеева с единой нумерацией страниц (1–56) в папке № 2 заканчивается. После разделителя идут черновые материалы. Они пронумерованы составителем, начиная с 57-го листа. Весь черновой материал соотнесен с планом-замыслом А.К. Матвеева и дан в соответствии с разделами монографии (см. авторское «Содержание», с. 25–27 данной книги). Черновые записи внутри разделов даются в алфавитном порядке основ, каждая субстратная основа и географическое название соотнесены с номером листа. Сокращенные отсылки к теоретическим источникам в очевидных случаях переведены в более полный вид и соотнесены с библиографией, собранной А.К. Матвеевым (библиографический список приводится в конце данной книги).

Автограф первого листа черновой части рукописи А.К. Матвеева (папка № 2-осн. СТРС IV, л. 57)

‹Папка № 2-осн. СТРС IV›

‹1.4.4. Фауна (продолжение):›

‹5.› Пежел, р. близ Узола (Макарьев) [Vasmer 1935: 543].

ВОМ: Пеза > Тошма > Нерль > Клязьма (Яр). Пезуха > Сунжа > Волга (Иван).

КК: Пеза > Шуя > Немда > Волга и н. п. Пезобал (Парф).

~ Урал. *pesa ‘гнездо’: фин. pesa, саам. bжsse, piesse, piess, морд. эрз. pize, мокш. piza, мар. pszas, pSzas, pizas, коми poz ‘гнездо’. Мар. (ä)š – словообразовательный суффикс [UEW: 375]. Формант -бал – мерянский ойконимический детерминант (1.2.2.1³³), -уха - русский словообразовательный суффикс. Переход з > ж в марийском языке произошел относительно поздно [Грузов 1969: 161–162]. Мерянский язык отражает более древнее состояние.

– Vasmer 1935: 586; Попов 1965: 126; 1974: 22–23; Востриков 1979: 60; Ткаченко 1985: 61, 62, 77, 95; Шилов 2001: 21.

‹Вклеен отрывок об основе Пиг(V)- из [Алквист 2001: 460], где Пига связывается с прибалтийско-финским словом со значением ‘святой, священный’, ср. фин. piha ‘святой, священный’ и далее приведено сравнение Фасмера [Vasmer 1935] ~ piyol ‘пескарь’.›

ВОМ: Почебош > Киржач > Клязьма (Влад). Почепалово, н. п. (Иван, Ильин). ~ Мар. поч, горн. пач ‘хвост’, ‘конец’, ‘оконечность чего-либо’ [СМЯ 5: 205].

Засвидетельствованное в памятниках костромское Поченгирт, которое считается марийским по происхождению [Попов 1974: 24], по-видимому, является искаженным Печенгирь (см. печ-).

‹Сверху на листе карандашом приписано «? олень». По всей видимости имеется ввиду сравнение с мар. пÿчö, горн. пучы ‘олень’ [СМЯ

173

КК: Пучега > Нодога > Желвата > Волга. Пучуга > Унжа.

~ Фин.-угор. *poča ‘олень’: ? фин. poro, саам. boaʒo, poaʒ, poac, мар. pučə̑ , püčö ‘олень’ [UEW: 387]. Основа соответствует марийским данным.

– Пучеж ~ мар. пучы ‘олень’ [Никонов 1966: 346]. Пучуга ~ мар. пучы, пÿчö ‘олень’ [Востриков 1979: 59].

Пынгирь ~ мар. пий ‘собака’, ‘собачий’ [Там же].

‹~ мар.› горн. сексӹ ‘скопа’, ср. сака [СМЯ 6: 174].

ВОМ: Тюхта > Соть > Костр. вдхр. Тюхтедамово (Тюхтедомо-во), н. п. (Яр, Первом). Тюхтово, н. п. (Влад, Кольчуг).

~ Фин.-угор. *tokta ‘гагара’: ? фин. tohtaja, tohtava ‘гагара’, саам. норв. dǫvtâ ‘чернозобая гагара’, Кильдин tovt, Нотозеро toχtiγ ‘гагара’, мар. toktə̑ -lŭδŭ, коми tokti̮ ‘гагара’. Финское слово возможно из саамского [UEW: 530]. Ср. мар. токталудо, горн. тыкты ‘гагара’ [СМЯ 7: 132], тукто, горн. тыкты ‘гагара чернозобая’ [СМЯ 7: 238]. Если эволюция *o > u в свете марийских данных не удивляет, то палатальное т’ в начале слова создает проблемы. Впрочем, слово рассматривается как ономатопоэтическое [UEW: 530] и вполне могло иметь параллельные сингармоничные формы, а перед гласными переднего ряда смягчение могло произойти уже в русском языке.

Тюхтедамово находится недалеко от р. Тюхта. Тюхтово, может быть, отантропонимического происхождения.

ВОМ: Шордога (Шордега, Шордыга) > Пиклия > Нерль > Клязьма (Влад, Юр-Поль).

КК: Шордик > Кильня > Нельша > Нея > Унжа (Ней). Шортюг (< ? *Шордюг в результате ассимиляции) > Ветлуга (Поназ).

~ Мар. шордо, горн. шарды ‘лось’, ‘лосиный’ [СМЯ 9: 241], ср. эрз. сярдо [ЭрзРС: 639], мокш. сярда [МокшРС: 697] ‘то же’. О формантах -Vга, -Уг см. 1.2.4.2, 1.2.4.3³⁵, -ик - русский деминутивный суффикс. Возможна переработка -юг > -ик на почве народной этимологии (Шордик - небольшая речка). К интерпретации Шортюг из *Шордюг ср. гидроним Шордуг > Юг (Влгд, К-Г).

– Шордега ~ мар. шордо ‘лось’ [Семенов 1891: 247; Кузнецов 1910: 68], Шордога ~ мар. šordə ‘лось’ + joγə ‘поток’, ‘река’ [Vasmer 1935: 528, 566]; Шордик ~ мар. šordə ‘лось’ [Ibid.: 542]; Шортюг ~ мар. шордо ‘лось’ [Востриков 1979: 54].

ВОМ: Юкша I > Клязьма (Влад, Ковр). Юкша IV > Парша³⁶ > Теза > Клязьма (Иван, Родн). Юкша III, быв. д. (Большая Юкша, Малая Юкша) (Иван, Гавр-Пос), Юкша II, ур. (Влад, Судог). *Юкша V (Юг-жа) > Дрезна > Медведица > Волга (Твер, Кес-Гор). Юкшино, быв. д. (Яр, Б-Сел).³⁷

~ Фин.-перм. *jokce ‘лебедь’: фин. joutsen (диал. joeksen, joeksin), саам. норв. njuk' са, тер. nuke, Кильдин, Нотозеро пйхс, морд. loksij, lokst’im, lokst’i, мар. jukss, d’ukso, jukco, jukso, удм. jus, коми jus ‘лебедь’ [UEW: 101]. Очевидна тождественность мерянских названий с мар. jükšə. Об озвончении кш > гж в тверском Югжа см. (СТРС III, 39–40). Особенно показательны в этом отношении тверские и новгородские гидронимы на -Угжа (Верегжа, Мологжа, Порогжа), в которых формант явно восходит к -Укша (см. 1.2.4.4³⁸).

Бывшая деревня Юкшино находилась в пределах Юхоцкой волости по реке Юхоть > Волга (Яр) [ПМЯУ: 166]. В документе XV в. в этой волости упоминаются дв‹е› пустоши Юкшин [АСВР III, № 201]. Топонимы Юкшин, Юкшино могут быть отантропонимическими (< *Юкша < Юрий). Вместе с тем нельзя исключить их связь с гидронимом Юхоть ~ Юхта (ср. на Юхте, на Юхти в ПМЯУ, многократно), поскольку эти формы могут восходить к *Юкша (через промежуточное Юхотский, Юхоцкий).

– Юкша, Юкшино ~ мар. jüktšö, jükšö [Vasmer 1935: 521, 548, 557, 565; 1941: 28; Ткаченко 1985: 77].

‹На л. 69 приведена карта, см. ниже карту № 19.›

‹На л. 83 приведена карточка с топонимом н. п. Ошмара (Яр) без пояснений.›

‹~› Мар. patər ‘сильный’ [Шилов 2001: 21], патыр ‘богатырь, силач’ [СМЯ 5: 50].

177

Руж- (Ружбал), Руш- (Руша) ~ руш ‘русский’ [Матвеев 1996].

‹~› Мар. šińd'ž'a ‘глаз’, sinzä K.B. встречается также в значении ‘источник’ [Vasmer 1935: 523], рус. šinžany – ON⁴³ в у. Меленки Влад. г., рус. «Ableitung auf -any (-ane) als Namen der Anwohner eines Gewässers *šinža zeigt» [Vasmer 1935: 524]⁴⁴.

‹~› Морд. толга ‘перо птицы’, мар. тыл в пыстыл ‘перо’.

Особенно интересно название Толгоболь, необычное для топонимов в семантическом отношении. Возможно, основа толго- содержит древнее родовое или племенное название-тотем. Марийское соответствие уже сильно изменилось, напротив саам. норв. dol'ge, Инари tolge

фактически совпадает с мордовским, указывая тем самым, что в мерянском языке это слово сохранилось в древней форме.

‹~ Мар.› туп ‘спина’, ‘оборотная сторона’ [СМЯ 7: 265].

179

«der ON Uneměrъ ist echt slavisch und hat mit Merja nichts zu tun»⁴⁵ [Vasmer 1935: 513].

Ср. мар. онакÿ ‘жертвенный камень’, онапу ‘жертвенная река’⁴⁶, тюрк. ? > он ‘вождь’, ‘начальник’ [СМЯ 4: 300–301].

‹На л. 74 приведен отрывок из работы А. Альквист, где основа ун- связывается с прилагательным пермских и обско-угорских языков со значением ‘большой’ [Алквист 2001: 457].›

чуц-, чуч-

‹На л. 75, 76 приводится абзац из книги «Ономатология» об этимологии названия быв. д. Чучеры от рус. диал. чучь ‘легендарное древнее племя, чудь’ [Матвеев 2006: 217–218].›

‹Перевод основы не приведен, вероятно имеется в виду сравнение с мар. юмо, горн. йымы ‘бог’ [СМЯ 10: 174].›

‹~ Мар.› вакш ‘мельница, плотина’ [Гордеев 2: 25–26; СМЯ 1: 176].

‹На листе проведена разделительная черта, после нее написан еще ряд топонимов:›

Мар. βakšär ‘Teich’ < βakš ‘Mühle’ + jär ‘See’ ~ ON u FlN Vokšerъ⁴⁸ (Ярославль, многократно) [Vasmer 1941: 29; Кузнецов 1910: 69–70].

ON u FlN Vokšeŕ. 1. уезд Нерехта, Костр. 2. уезд Романов-Борисоглебск, Яр. ~ мар. βakšär ‘пруд’ < βakš ‘мельница’ + jär ‘озеро’ [Vasmer 1935: 523].

‹На л. 89 приведены несколько названий с основами кери кест- без перевода.›

‹л. 90› Кутьма > Лехта > Устья > Которость (Яр, Ростов).

‹~ Мар.› кÿтÿ, горн. кӹтö ‘стадо, табун, стая’ [СМЯ 3: 248]; кÿтым: кÿтым шыжа ‘рыболовная снасть’ [СМЯ 3: 248], кÿтымö 1) причастие от кÿташ ‘пасти’ [СМЯ 3: 248]; 2) ‘пастьба, пастушество’ [СМЯ 3: 249].

‹ВОМ:› 1. Которосль (Которость, Которось) > Волга (Яр).

‹КК:› 1. Которово, н. п. около гор. Кострома [Альквист 2000а: 20].

‹На л. 93–95 приведена выдержка из текста «Ономатологии» о названии реки Которосль и луга Котрас в её истоке, зафиксированном А. Альквист [Матвеев 2006: 213–214].›

182

Кунда, Кунды_́ нка, Кунды_́ ла, Кундылá, Кунды_́ лка, Кунды_́ ловка, Кунди_́ ловка, Кундáковка, Куни_́ ловка, Куны_́ довка, Куни_́ довка, в десятках селений юга Ярославской области, на западе Ивановской области – часть населенного пункта. В толковании местных жителей восстанавливаемое кундыла – «расположенная отдельно от остального селения часть, конец, посад или сторонка деревни, села, поселка или же города; находящаяся в стороне от селения группа домов, улица, образовавшаяся в результате строительства новых домов, на краю селения», которую противопоставляют собственно селу, как его «край, краешек, отросток, отвод, заворот, окраину; находящуюся в стороне, на отшибе» или «пристройку на ровном месте» [Алквист 1998: 8].

Засвидетельствовано как апеллятив: куни_́ довка 1. ‘несколько отдельно или в отдельности стоящих домов’, ‘часть деревни или села с краю, где-то в сторонке, далеко’, ‘плохая дальняя деревня’; 2. ‘маленькая группа, небольшое скопление народа’; куни_́ ловка ‘уединенное место’ (Яр, Рост). Ойконимы тоже «часто… воспринимаются апелля-тивно» [Там же].

«Непроизводная форма Кунда является исторической: по данным старых документов в древнем Ростове Великом существовала окраина с этим названием». Ойконимический суффикс -ла имеет «сильнейшие соответствия в прибалтийско-финской стороне» [Там же: 9].

деревни, села’, в тех же и близких значениях карел. -kunta, -kunda, ливв. -kundu, люд. -kund, вепс. -kund, вод. kunt, kont, эст. kond, саам. норв. gǫd'de, тер. ko_int, возможно сюда же относится мокш. końd’ä, kuńd’ä ‘друг, товарищ’ [UEW: 206; SKES: 238; SSA 1: 437–438; Алквист 1998: 10].

Это слово, выявленное и убедительно проанализированное А. Альквист, рассматривается как важный индикатор мерянской топонимии [Альквист 2000б: 84, 90; 2001: 459], однако его можно интерпретировать по-разному: во-первых, как собственно мерянское, характерное для диалекта центральной мери (в КК оно пока не засвидетельствовано, а в близких значениях, возможно, выступало другое слово, см. ниже Мундыр), во-вторых, как прибалтийско-финское, поскольку влияние прибалтийских финнов в мерянском ареале было весьма значительное (см. об этом 1.3.3⁴⁹), наконец, в-третьих, как мерянизм, заимствованный у прибалтийских финнов. Ответ на этот вопрос принадлежит будущему, конечно, если его удастся решить. Во всяком случае А.Л. Шилов справедливо подчеркивает, что лексема kunt-, kund-, kond-известна в большинстве финно-угорских языков (отсутствует, однако, в марийском) [Шилов 2001: 13].

За пределами ИМЗ названия с основой кунд- достаточно частотны, особенно на РС [см.: Матвеев 1970: 365; Шилов 2001: 13]. Но выявлены территориально близкие к ИМЗ гидронимы с этой основой,

^* Есть еще пок. Кундышева Поляна (Яр, Некрас.), который, однако, скорее всего восходит к прозвищу Кундыш (о прозвище Кýнда, Кундá и его отношении к основе кунд- см. [Алквист 1998: 9]) или фамилии Кундышев.

184

ср. Кундала > Ветлуга (Нижег), Кундола > оз. Никольское (Влгд, Гряз), Кундыш > Майманга > Кичменьга (Влгд, К-Г), Большой Кундыш (Киров, Марий Эл). Однако трудно сказать, имеют ли отношение эти наименования к мерянскому слову и вообще к основе кунд- в данном значении. Наиболее интересно тамбовское Кундоболка [Смолицкая 1976: 240, 252], аналогичное мерянским названиям, но выходящее далеко за пределы ИМЗ, что настораживает и требует осмысления.

‹На л. 101 приведено несколько названий с основами кондиев-, контиев- и конд-, конт- без перевода, ср. р. Контюг (СТРС III, 86), где этот топоним сравнивается с прасаам. *kontē ‘дикий олень’ либо фин. kontu ‘дом’:›

кондиев-, контиев-

конд-, конт-

185

КК: Лýпсарь > Светица > Унжа (Кологрив) [Востриков 1979:

‹~ Мар.› мундырá, горн. мындыра ‘клубок’, ‘запутанное сцепление, сочетание чего-л.’ [СМЯ 4: 94–95].

‹~ Мар.› мÿндыр, горн. мӹндыр ‘далекий, дальний; находящийся, происходящий на большом расстоянии, живущий вдалеке или имеющий большое протяжение’ [Там же: 118].

Мушпол (Пошехон. у.) [Vasmer 1935: 586; Ткаченко 1985: 61, 62; Шилов 2001: 21].

Неньгирь, р. близ Ворши и Вежболовки (Влад. у.) [Vasmer 1935: 566].

КК: 8. Пóда > Унжа (Макар), 2) Пода > Тожега (? Ней), 3) ? Пода > Номжа (Ней), 4) Подакша, р. [АСВР] (Соль Галицкая), 5) Пóданжа (Подонжа) > Вига (Чухл).

Пóнга > Унжа (Чухл) ~ мар. poŋgə ‘гриб’ с утраченным joγə [Vasmer 1935: 528].

Пóнга > Унжа (Кологрив) [Ткаченко 1985: 48, 138, 165; Vasmer 1935: 542].

‹~ Мар.› поҥго, горн. понгы ‘гриб’ [СМЯ 5: 182].

“Badstubenfluβ”, finn. Pirttijoki⁵⁰ [Vasmer 1935: 527], [Востриков 1979: 54; Ткаченко 1985: 72].

‹2.› Пéшпарт > Пеженьга (Кологр). Ср. Пеж-порт.

порд- < ?*порт-

Но ‹мар.› пöрдем, горн. пöртем ‘круговорот, водоворот’ [СМЯ 5: 234].

КК: Порнега > Челсма > оз. Галичское. Порнышиха > Сендега > Мера > Волга (н. п. Порныш, Остр).

~ Фин.-перм. *porńe ‘сосуд’, ‘ящик’, ‘короб’: фин. purnu ‘яма для хранения продуктов’, ‘закром’, ‘ларь’, ? саам. puor’na, pūrn и т.п. удм. be̮rńo, коми burńa в близких значениях. Мар. pŭrńa ‘короб из липового или березового лыка’ считается заимствованием из древнепермского или удмуртского [UEW: 735–736]. По YS [110–111] фин. purnu соответствует прасаам. *pōrne̮ . Мерянская форма по вокализму первого слога аналогична финно-пермской. Поэтому допустимо, что саамское и марийское слово не являются заимствованиями, а восходят непосредственно к праязыковому источнику (ср. [КЭСК: 42]).

– Порнега, Порныш ~ мар. porńa, purńa ‘короб из лыка, дранки’ [Vasmer 1935: 546, 550].

пурн-

пырн-

Пужбол (Рост. у.) [Vasmer 1935: 586; Востриков 1979: 63], Пужбал, Пужбол [Шилов 2001: 21]. Пушпол, с. в Твер. г. [Кузнецов 1910: 160].

‹~ Мар.› урдаш ‘содержать животных, владеть’, урдымо ‘прирученный, домашний’ [СМЯ 8: 91].

‹~ Мар. диал.› шыжа, горн. шӹжä ‘сеть, рыболовная снасть’ [СМЯ 9: 458].

‹л.114› 1.4.7. Качества и отношения

Ашка, р. в басс. р. Устье близ Ростова при отсечении рус. -ка возводится к домар. * as ‘белый’ (ср. морд. ашо ‘белый’), что находит подтверждение в названии болота Белое в устье этой реки.

‹Здесь А.К. Матвеевым приведен отрывок об этом топонимическом факте из его статьи [Матвеев 2006: 156].›

189

ВОМ: Воченжа (Вотченжа), р. (Яр). Вочехро, оз. (Влад).

Фасмер не без сомнений сопоставляет Воча в басс. р. Кострома с мар. βotšo ‘сырой, влажный’ [Vasmer 1935: 545], ср. мар. вочо ‘намокшее, мозглое’ [СМЯ 1: 289], а Воча в басс. р. Ветлуга (неясно, это Вочка или Вочь) с удм. voči ‘дикая утка’ [Vasmer 1936: 244], ср. удм. диал. воӵы ‘чирок’ [УРС: 93]. С учетом распространения слова в ВОМ надежнее первая версия. Названия водных объектов со значением ‘водяной’, ‘мокрый’ встречаются как в русской, так и в финно-угорской топонимии.

Обращает на себя внимание урал. *woča ‘забор’, ‘рыболовный запор’ (марийских соответствий нет) с последующей семантикой ‘город’ в обско-угорских языках [UEW: 577].

190

рч. Илема (Влад, Меленк), рч. Илемна (Влад, Муром), и_́лемŏ ‘обитаемый’; Ильмеш (Яр, Любим), Илемас (Вят. г., Малм. у.), илмаш ‘обитание, жилье’; Илешево (Костр, Кологр), Илеш-кукмарь (Вят. г., Урж. у.), Илышево (Уф. г., Бирск) от иляш ‘жить’, илыш ‘жизнь, бытие, пребывание’ [Кузнецов 1910: 53, 116].

ВОМ: Иневеж, н. п. на р. Иневежка > Ухтохма > Уводь > Клязьма (Иван, Ивановск). Иневежа (Инивишка) > Кисма > Туношна > Волга (Яр) [Кучкин 1984: 290–291]. Иневиж > Ястреб > Судогда > 191

Клязьма (Влад, Судог) [Смолицкая 1976: 227]. Иней > Сога > Согожа > Рыб. вдхр. (Яр, Пошехон). Инероч, д. (Яр, Рост). Инеулское устье [АСВР III, № 500], Инеул > Вязьма > Уводь > Клязьма (Влад) [Там же, № 598]. Инобежка (Инобешка) > Липня > Клязьма (Влад) [Смолицкая 1976: 207] = ? Инобошка, Инивежка [Там же: 205]. Инобаж I (Инобож), вол. Дмитр. у. (верховье р. Веля > Дубна, Моск) [АСВР I, № 191, 393, 414, 571]. Инобаж II > Устье > Которосль > Волга [ДДГ, № 93, 94] = р. Инобожка, н. п. Инобожь (Яр, Углич). Инопаш > Волга и н. п. Ино-пажь (Инопаж [ДДГ, № 82]) (Яр, Рыб). Иночь (Иноча), верховье р. Москва [Смолицкая 1976: 102].

КК: Инега, н. п. на р. Инежка > Мера > Волга (Остр.). Инобол > Вохтома > Нея > Унжа (Инобольская Гора у р. Вохтома, возв.). Инохра > Андоба > Кострома (также болото, низина Инохра) (Костр).

~ Урал. *enä ‘большой’, ‘много’: фин. enä (в топонимии), enempi ‘больший’, саам. норв. ǣdnâg ‘многий’, Кильдин ienneγ ‘то же’, морд. ine, ina ‘большой’, коми una ‘много’, хант. епз ‘большой’, манс. jänəγ ‘большой’ [UEW: 74–75]. Ср. прасаам. *ɛ̄nē ‘многое’, саам. сев. жdne, Инари eana, Кильдин jienne [YS: 32-33]. По вокализму наиболее близки мордовские формы.

Названия Инобаж, Инобол, Инохра характеризуются специфически мерянскими детерминантами. Таков же и гидроним Инокша, хотя он выходит за пределы собственно мерянской зоны. В названии реки Инега детерминант не является дифференцирующим, однако и это наименование может быть мерянским. Инопаш,

видимо, все-таки восходит к *Инобаж. Прочие названия структурно нелепы или допускают различную интерпретацию. Из них наиболее интересны несколько наименований с формантом -веж, -беж и т.п. Возможно, они являются вариантом имен на -баж ‹и возникли› вследствие каких-то диалектных особенностей, но уже на русской почве (например, при наличии мягкого *ń, который засвидетельствован в мор-192

довских языках). Но нельзя исключить, что в этом случае в языке-источнике был особый формант, родственный фин. vesi (veden) и морд. ведь ‘вода’.

‹~ Мар. горн.› кáцка ‘кислый’, ‘вязкий’, качáка ‘горьковатый’ [СМЯ 2: 281].

<л. 123> кокл-, котл-, кохл-

кокл-

‹~ Мар. кокла› ‘промежуток, средний’, горн. ‹кокла› ‘чащоба’ [СМЯ 2: 381].

котл-

193

кохл-

Селения в Рязанской губернии: Кочема, Кочемары, Кочуры [Там же: 125].

‹~ Мар.› кочо ‘горький, кислый’ [СМЯ 3: 16–17]. Фин. katkera [SSA I: 327]. ‹Прасаам.› *kōcce̮k [YS: 60–61]. Фин.-перм. *kačke ‹‘кис-лый’› [UEW: 113].

195

‹~ Мар.› кукшо, горн. кукшы ‘сухой’ [СМЯ 3: 108]; кÿкшö, горн. кÿкшы ‘высокий’ [СМЯ 3: 226].

Левангирь, р. близ Унжи (Макар) ~ мар. леве ‘теплый’ [Семенов 1891: 238; Vasmer 1935: 543]. Левангирь > Унжа (Макар) ~ мар. леве ‘теплый’ [Матвеев 1996].

Лебакша, р. около Ростова (Яр, Березников. вол.).

Лебышна > Лига, спр. > Устье, спр. > Которосль (Яр) [Семенов 1891: 238; Кузнецов 1910: 70].

Левенда, н. п. в вершине р. ( > Салка > Ока (Влад, Меленки).

Левенда, р. (Унжа – Клязьма) [Смолицкая 1976: 193].

Левжа (Левож), мокшанское село в Рузаев. р-не Мордовии на рч. Левжа.

Левкуша, р. (Клязьма, Колокша – Нерль) [Смолицкая 1976: 210].

‹~ Мар.› мучаш, горн. мычаш ‘конец’, ‘предел’, ‘граница’, ‘конечный’, ‘последний’ [СМЯ 4: 106–107].

‹На л. 131 приведены 2 названия Ошма к востоку от Ветлуги, указана их связь с мар. ошма ‘песок’ [СМЯ 4: 366].›

пил-

‹на л. 134 приведены топонимы с основами пен- и пин-, без перевода, ср. (СТРС III, 122), где эти топонимы сравниваются с фин. pieni ‘малый’:›

пин

‹~ Мар.› писе, горн. пӹсӹ ‘быстрый’ [СМЯ 5: 120].

пис-

Покша, оз. (Ряз, Солотча – Пра) [Смолицкая 1976: 128].

199

‹~ Мар.› покшел, горн. покшал ‘средний’ [СМЯ 5: 159].

‹~ Мар.› пулé, горн. пыле ‘кривой, искривленный, косой’ [СМЯ 5: 323].

‹~ Мар.› поро, горн. пуры ‘добрый, доброкачественный, хороший’ [СМЯ 5: 189].

‹~ Мар.› сöрáл(е) ‘красивый’ и т.п. [СМЯ 6: 266].

Сорож, н. п. на р. ^х > Тома > Мера > Волга (Костр).

Сорокша, р. (Клязьма, Колокша – Нерль) [Смолицкая 1976: 210].

Сорохта, н. п. на р. ^х > Солоница > Волга (Иван).

201

сод-

КК: Содыша, р., междуречье Покши и Мезы. Содинцы, быв. д. (Пыщуг).

‹На л. 143 приведена карточка с названием оз. Туровское, рч. Туровка из описания гор. Кострома со ссылкой на источник: «[Города России: 104]».›

КК: Тýрбица, лес (Галич). Турабьево, н. п. (Кострома, Каравае-во), Турабьево – фамилия [Семенов 1891: 243].

202

тур-

уль-

‹~ Мар.› ончыл ‹‘передняя часть, передний’› [СМЯ 4: 310].

‹Фин.-перм. *ońća ‘передний, передняя часть’› [UEW: 339].

203

ВОМ: Унжа, р., приток Оки (Влад, Ряз). Унжа, р., приток Пижмы (Нижег)⁵⁹. Есть еще р. Унжелка в басс. Клязьмы (Моск) [Смо-лицкая 1976: 198].

Предложены две этимологии. Согласно первой гидроним Унжа восходит к мар. унгшо (фактически ÿҥышо ‘смирный, тихий’ [СМЯ 8: 189]) и означает ‘тихая, спокойная, смирная’ [Кузнецов 1910: 73, 116, 119; Трубе 1962: 173]. С.К. Кузнецов считал это название мерянским. Все же соответствующая основа зарегистрирована только на окраинах мерянской территории, в сочетаниях с мерянскими формантами не встречается, марийское слово фонетически не полностью соответствует гидрониму. Наконец, О.П. Воронцова и И.С. Галкин приводят названия двух речек, засвидетельствованные на территории Республики Марий Эл в вариантах Унчо, Унжа, Уньжа (офиц. Уньжинка), справедливо не связывая их с марийским словом ÿҥышо ‹[Воронцова, Галкин 2002: 337]›. Другая этимология предложена Э.Г. Беккер, которая видит в гидронимах Унжа селькупское унджь, унджа ‘ручей, речка’ [Беккер 1970: 171, 173]. О.П. Воронцова и И.С. Галкин считают марийские гидронимы очень древними по происхождению и ссылаются на селькупские данные. Пока других надежных топонимических данных о пребывании селькупов или других родственных им самодийцев на территории ИМЗ не обнаружено, но вполне может быть, что гидронимы Унжа содержат древнее уральское реликтовое слово, хотя его полное совпадение с селькупским как раз и делает эту версию сомнительной.

ВОМ: Уча I > Тара > Клязьма (Влад, Вязн), Уча II > Клязьма (Моск, Пушк), Уча III > Обнора > Кострома (Яр, Любим), Уча IV > Со-хма > оз. Яхробольское (Яр, Некрас). Ученжа, д. и оз. Ученжское (Яр, Некрас). Учхор (Учкор [АСВР I, № 314]), оз. (Влад, Вязн)⁶⁰.

~ Фин.-перм., ? фин.-угор. *ićä (üćä) ‘малый’ ~ эст. üsa ‘немно-го(е)’, ‘мало(е)’, мар. izi, iźe, ize ‘маленький’, удм. ič́i, ići ‘мало’, коми iće̮ t, uće̮ t ‘маленький’ ~ ?? манс. iš ‘маленький’ [Collinder: 134; UEW: 204

Уча I, II, IV – небольшие речки. Уча III довольно значительна, но она впадает в городе Любим в намного бóльшую р. Обнора. Оз. Ученжское находится рядом с оз. Великое (= ‘Большое’). Оз. Учхор совсем маленькое (менее 500 м в длину). Оно находится в басс. р. Юхо-рец, которая затем протекает через оз. Великое. Все эти факты, имеющие характер оппозиций, подтверждают этимологию. Примечательно также, что калькировались наименования более крупных объектов, а небольшие сохраняют субстратные названия, что вполне логично и может считаться еще одним доводом в пользу предлагаемой версии.

Основа ближе к саамским и допермским данным, марийские более изменились. Она не представлена в КК.

Формант -Vнжа анализируется в [Муллонен 2002: 198–217]. Возможно он имел диминутивный оттенок.

– Уча ~ мар. ÿчы ‘месть’ [Кузнецов 1910: 62] явно ошибочно.

‹На л. 148 приведена карта топонимов с основой уч-, см. карту № 20.›

ВОМ: Шакша I > Лахость > Которосль > Волга (Яр). Шакша II > Туношна > Волга (Яр).

~ Фин.-перм. ‹*›säksä ‘грязь’, ‘грязный’, ‘нечистый’, саам. sāikse, sāχs ‘грязь’, эрз. seks, sekśe, мокш. seksa ‘грязь’, удм. ses, коми se̮s ‘нечистый’, ‘поганый’, ‘скверный’ [UEW: 755], ср. доперм. *saks8-: коми сöс ‘поганый, нечистый, грязный, скверный’, удм. ses ‘нечистый’, мар. шакше ‘безобразный, скверный’, мокш. seks, seksä ‘грязь’, эрз. сэкс ‘грязь на теле’, саам. sākse, sāχs ‘то же’ [КЭСК: 264], ср. еще мар. шак-ше ‘противный, отвратительный, омерзительный, поганый, скверный’ [СМЯ 9: 15].

Шакша ~ мар. шакшы ‘нечистый, мерзкий’ [Семенов 1891: 245; Кузнецов 1910: 60].

‹На л. 150 приведены черновые материалы к предыдущей словарной статье с основой шакш-.›

ВОМ: Шимаровка > Верекса > Сить (Яр, Некоуз). Шимаханки, ур. (Иван, Комс). Шимахта > Клязьма (Моск, Ор-Зуев). Шимоново, н. п. (Влад, Александр). Шимора > Чичиборка > Обнора > Кострома (Яр, Люб). Шиморское, п. г. т. (оз. Шимарское [Смолицкая 1976: 233]) (Нижег, Выкс). Шимохтино, н. п. (Влад, Александр).

КК: Шиморово, ур. (Меж). Шимпал (Шимпол, Шимполка, Шин-пал, Шинпалка, Шинпол) > Вига > Унжа (Чухл)⁶¹.

Не локализовано: Шиморка, рч. (Влад. г., Александр. у.) [Смирнов 1929: 86]. Шимушино, н. п. (Влад. г., Александр. у.) [Там же]. Вне ареала: Шиморха, оз. (Ряз) [Смолицкая 1976: 130].

~ Фин.-перм. *sim3 ‘ржавчина’: мар. sims, sim, sems, sem, seme ‘черный’, коми sim ‘ржавчина’, ‘темный (об удаленном лесе)’, sim-‘ржаветь’, манс. samsl, sami, simsl, simi ‘ржавчина’, семантика марийского слова вторична [UEW: 758–759].

Этимология надежно подтверждается метонимическими кальками, поскольку рядом с р. Шимахта в басс. Клязьмы зафиксированы р. Черная и руч. Черной [Смолицкая 1976: 203]. Детерминанты -ахта и -пал, а также география названий с этими детерминантами (Моск, КК) явно указывают на их мерянское происхождение, хотя основы шим-, шем- широко распространены и в марийской топонимии, ср. Шимваж ‘Черный источник’, Шимъяр, Шемъер ‘Черное озеро’ [Воронцова, Галкин 2002: 364–365, 370] и др. Нет сомнения, что мерянские и марийские основы в этом случае аналогичны, тогда как детерминанты -Vхта и -пал (с переносом ойконим > гидроним) являются дифференцирующими от марийских названий мерянскими индикаторами. Наименование урочища Шимаханки может содержать русский суффикс -аха (> -аханка).

Лимноним Шиморха соблазнительно выводить из *Шимохра, включая тем самым в ряд имен на -(V)хр(V), однако его географическое положение вынуждает думать о связи с ареалом названий на -рха, примыкающих к ИМЗ с юга и напоминающих мордовские лимнонимы.

‹л. 152› Наиболее трудны для интерпретации структуры топонимы с формантом -Vр(V): Шимаровка (гидроним), Шимора (гидроним), Шиморское ~ Шимарское (ойконим ~ лимноним), Шиморово (урочище) и нелокализованное Шиморка (гидроним). Известен детерминант -Vр(V) ‘озеро’, который находит соответствия в прибалтийско-финской, саамской и марийской топонимии (см. СТРС I, 290–292). Однако среди рассматриваемых названий только один лимноним, причем неизвестно, что первично – лимноним или ойконим. А. Альквист указывает, что среди названий на -(V)ра есть гидронимы, но не интерпретирует их [Алквист 2001: 451]. Все это позволяет предположить, что в данном случае восстанавливаемый форматив -VрV может оказаться аналогом марийского суффикса -ра (-ра), который образует прилагательные от существительных, но иногда присоединяется и к безаффиксному прилагательному, ср мар. каҥга ‘тощий’ > каҥгыра ‘тощий, сухопарый’, луш ‘слабо, слабый’ > луштыра ‘рваный, ветхий’. Соответствующий суффикс прилагательных -ra есть и в финском языке (ср. hatara ‘редкий’, hämärä ‘сумрачный’, ‘темный’) [Галкин 1966: 56].

Часть названий с основой шим-, по-видимому, восходит к антропонимам. Таковы Шимоново, Шимохтино, Шимушино. Иногда эволюция имени прозрачна: гидроним Шимахта (Шимохта) > антропоним Шимахтин (Шимохтин) > ойконим Шимохтино. Но она может быть и затемнена, так что возникают сомнения в принадлежности наименования к топонимам с основой шим-, ср. Шимоново и др.-мар. имя Шимон [Черных: 558]. В других случаях (Шиморовка, Шиморово) антропонимический этап возможен, но не обязателен. Предполагается, в частности, антропонимическая основа шимар-, шимор-, которую увязывают с разными марийскими словами, особенно с ши ‘серебро’ и мари ‘мари, мариец’ [Семенов 1891: 246–247; Кузнецов 1910: 53]. Таким образом, 207

вопрос о происхождении всех этих названий спорен, тем не менее, они в своем большинстве, видимо, опосредованно связаны с основой шим-.

‹л. 153› Следует обратить внимание еще на некоторые особенности названий с этой основой. Так, примечательно, что основа мерянских топонимов шим- соответствует горно-марийской форме шим(ӹ). Вариант *шем-, тождественный марийскому šem, šeme, šemə нам не встретился.

Трудно сказать, относится ли сюда Шенбалка (? < *Шембалка < ? *Шембал), название речки в Пересл. у. Влад. г. А.Л. Шилов видит в этой основе мар. šen ‘трут’, но отсылает и к мар. šem(e) ‘черный’ [Шилов 2001: 23]. Другие исследователи предпочитают сравнение с мар. шон, шун ‘глина’ [Смирнов 1929: 85], мар. šon ‘глина’ [Vasmer 1935: 568, 587].

В ареальном плане особенно интересно Шиморха, выходящее за пределы ИМЗ в южном направлении, как и ряд других названий мерянского типа.

‹На л. 154 приведена карта топонимов с основой шим-, см. карту № 21.›

‹На л. 155 перечислены топонимы с основой сим-:›

‹На л. 156–159 приведена подготовленная к печати статья А.К. Матвеева «Основа шим- ‘черный’ в финно-угорской субстратной топонимии» [Matvejev 2010]. На л. 160–173 собраны черновые материалы к этимологии топонимов с основой шим-.›

Шула > Устье > Которосль в верховье н. п. Шулец (Яр, Ростов) [Vasmer 1935: 556].

~ ‹Фин.-угор.› *jäkšз ‘холодный’ ‹[UEW: 90–91]› (фин., саам., морд., мар. данные).

‹л. 176› 1.4.8. Основы широкого распространения с неясной семантикой

209

210

КК: Нея I > Унжа (Макар), Нея II > Ветлуга (Шарьин).

Предложены две этимологии: 1) ~ мар. nij-joγə (фин. Niinijoki) ‘лыковая река’ [Vasmer 1935: 528, 540, 543]; 2) ~ морд. ińe ‘большой’ с редукцией начального i [Алквист 2001: 456]. В обоих случаях гидронимы считаются мерянскими. См. также ин(V)-, нер-, Нефра, Нефро.

Отсутствие явного форманта и краткость звукового комплекса позволяют предположить и другие этимологии (ср., например, урал. *niŋä: морд. ńi, манс. nē, ненец. ńe ‘женщина’, ‘баба’ [UEW: 305]), но все они будут проблематичны. Главный же вопрос связан с названием притока р. Нея I Нельша, в которую впадает Нелка. Не связывать все эти наименования рискованно. Из Нея могло возникнуть Нельша (й > л’ + уменьшительный суффикс -ша), а Нельша > Нелка, причем все эти преобразования могли произойти на русской почве. Однако гидроним Нельша зафиксирован на территории ИМЗ и при отсутствии исходного Нея, ср.: Нельша, оз. (Иван, Юж). Нельша (Нельшенка), р. (басс. р. Нерль > Клязьма) и н. п. Нельша (Иван, Тейк). Все это крайне 211

запутывает ситуацию. Можно думать, что название Нельша имеет разное происхождение и что Нея и Нельша (ее приток) восходят к разным источникам и даже что произошел перенос названия с одного объекта на другой.

‹л. 181› Определенно же следует полагать, что изменение *Инельша > Нельша ничем не доказывается. А такой возможности в случае Нея противоречит гидроним Иней (Яр, Пошехон), о котором см. ин(V)-.

Для гидронима Нельша предложена марийская этимология – нелшы ‘глотающий’, так марийцы называют реки с водоворотами [Семенов 1891: 239; Кузнецов 1910: 68]. Эту этимологию со ссылкой на [Семенов 1891: 239] приводит [Vasmer 1935: 542, 566], а затем [Ткаченко 1985: 118]. Семантика такого рода для названий рек и озер вполне возможна, но в свете вышесказанного остаются неясности.

‹На л. 182 содержится отрывок из «Ономатологии» о топониме Ракульское [Матвеев 2006: 228].›

Основа рак- засвидетельствована на РС в 21 топониме Ракула (Ракола) и производных Ракульское и т.п., которые несомненно восходят к прибалтийско-финским, очевидно, карельским, названиям с локативным суффиксом -la. Основа, видимо, антропонимического (патронимического) происхождения, обозначает один из карельских родов (СТРС I, 245–247, 305–306). На левобережье Волги есть два названия 212

селений Ракульское (Костр, Яр), которые явно связаны с аналогичными топонимами РС, хотя трудно решить, являются ли они собственно прибалтийско-финскими или следствием русского переноса, что все же менее вероятно. В Пошехонье засвидетельствовано название населенного пункта Ракоболь < *Ракобол с типично мерянским детерминантом -бол ‘селение’. Здесь тоже можно было бы говорить об общей прибалтийско-финско-мерянской основе, сочетаемой в одном случае с прибалтийско-финским, в другом – с мерянским формантом. Сложность, однако, в том, что среди названий на -ла (> -лово) на территории ИМЗ имеются, видимо, и мерянские. Кроме того, Ракоболь находится на реке Рака, что позволяет усомниться в данном случае в патронимическом происхождении основы.

ВОМ: Ухтома I > Нерль > Клязьма (Иван), Ухтома II > Согожа > Рыб. вдхр. (Яр, Пошехон). Ухтомка (Ухтанка, Ухтома) > Саводранка > Вопша > Костр. вдхр. (Яр, Некрас). Ухтохма > Уводь > Клязьма (Иван, Лежн).

КК: Ухта > Нельша > Нея > Унжа (Ней). Ухтубуж (Ухтубож), д. (куст деревень, бывшая Ухтубужская волость), Ухтубужское, городище (Меж). Ухтынгирь (Ухтенгирь, Ухтингирь, Ухтынгирька) > Желва-та > Волга (Кад).

Вне ареала: Ухтыш > Керженец > Волга (Нижег, Семенов).

Дискуссия о значении и источниках этой основы, широко распространенной и на РС, и в Карелии, продолжается до сих пор (см. СТРС III, 57–59). Нет уверенности, что и на территории ИМЗ такие названия имеют общее происхождение. Все же есть факты, явно указывающие на мерянский источник большинства этих наименований, ср. особенно Ухтынгирь с формантом -ингирь, Ухтубуж с редким и неустановленным, но, видимо, ойконимическим или микротопоними-ческим, а поэтому хронологически скорее всего более поздним, следовательно, мерянским формантом -буж (ср. еще Халбуж), Ухтохма,

может быть, из *Ухтошма. Гидронимы Ухтома также могут быть мерянскими (ср. Яхрома и т.п.).

– Подробности и литературу см. (СТРС III, 57–59). Ср. на территории ВОМ: Ухтомка, Ухтохма ~ мар. ÿктэмŏ ‘водопой’ [Кузнецов 1910: 116, 133], что нельзя считать удачным.

сен-

сеньг-

‹в конце листа отдельно приписано:› Шеньга > Юг (Киров).

ВОМ: 1. Шига, р. (Яр, Пошехон) [Семенов 1891: 246; Vasmer 1935: 558].

214

‹4.› Шиголош, Шиголость (Яр, Яр. у.) [Vasmer 1935: 553].

‹на вставке на этом же листе относительно названия Шиголош (Шиголость) приводится ссылка на [Алквист 2001: 448] и этимология М. Фасмера [Vasmer 1935] ~ мар. sigol ‘сом’ + мар. суф. -as (уменьшительный), по Фасмеру [Vasmer 1935; 1941], исход -ость представляет собой народно-этимологическое приближение к старославянскому суф-фиксу.›

‹~ Мар.› шыгыр ‘тесный, узкий, густой, глухой, дремучий’ [СМЯ 9: 446].

Шилыково (Солигалич) [Vasmer 1935: 545] ‹~› мар. šələk «Ort eines gottesdienstlichen Handlungs»⁶³ > рус. šilykovo в Солигалич. у. [Vasmer 1935: 528].

шил-, шел-

215

‹13.› Шилекша, р. близ Унжи (Кологр) [Vasmer 1935: 542].

Шелекша, Шилекша и Шилокша ~ мар. шыл ‘мясо’.

‹~ Мар.› шийгол, горн. шигол ‘сом’ [Там же: 121].

ВОМ: Шишебольцево, с. (Москва) [Кусов 1993, № 79]. Шише-лово I, д. (Иван, Юж), Шишелово II, д. (Твер, Брус), Шишелово III, д. (Яр, Б-Сел), Шишелово IV, д. (Яр, Некрас), Шишелово V, часть гор. Пошехонье, быв. д. (Яр, Пошехон), Шишелово VI, д. (Яр. у.) [ПМЯУ: 206]. Шишлово, пуст. (Моск, Мож. у.) [Кусов 1993, № 409].

КК: Шишедом (Шишадам, Шишаданов Овин), пож. (Остр).

Не локализованы: Шишеловка, р. близ р. Сутка (Яр. г., Мышк. у.). Шишелово (Шишолово), пуст. (Моск) [Кусов 1993, № 202, 204], Шишо-лово, д. (Влад. г., Александр. у.). Есть еще р. Шишленда в басс. Клязьмы (Влад, Горох), однако в этом случае неясно членение Шишл-енда или Шиш-ленда.

Несмотря на довольно представительный материал, основа не имеет убедительной интерпретации, хотя названия Шишебольцево и Шишедам ясно указывают на мерянские истоки (форманты -Vбол и -Vдам), естественно с оговоркой, что Шишебольцево образовано от *Шишебольцев < *Шишеболец. Редкая основа шиж- в гидрониме Шижегда (> Клязьма) может восходить к *шиш- (*Шишегда), и в этом случае ввиду наличия детерминанта -Vгда ~ -Vхта также подтверждает мерянское происхождение названий такого рода. Среди многочисленных Шишелово могут быть и антропотопонимические, но ввиду частотности допустимо и собственно топонимическое происхождение, тем более что формант -Vл- может рассматриваться как суффикс места, аналогичный финскому -la, -la и архаичному марийскому -ыл (-ел) [Галкин 1966: 59]. Преобразование Шишел- > Шишл- объясняется редукцией гласного в заударном положении на русской почве. Если же в языке субстрата был звук типа марийского ы, который является редуцированным [Грузов 1969: 108–116], то подобный процесс мог иметь и дорус-ские истоки. В сочетаниях с сонантами этот звук в марийском языке нередко выпадает [Современный марийский язык 1960: 62].

Если структура названий и их мерянские связи достаточно прозрачны, то интерпретация основы трудна. Большинство предложенных этимологий совершенно невразумительны: Шишелка, Шишелова, Шишелово , Шишилово, Шишолово ~ мар. шу-шолы ‘витое металлическое шейное украшение (вместо

‹л. 190› ожерелья)’ [Семенов 1891: 247; Кузнецов 1910: 72, 160], Шишеловка < *Шишелово < *sisel ~ мар. seysal’s, siysal’i ‘ящерица’ [Vasmer 1935: 559]. Интерес представляет только сравнение ойконима Шишебольцево с эрз. шиш ‘овин’, особенно ввиду варианта Шишеданов 217

Овин (см. выше Шишедам), предложенное А.Л. Шиловым [Шилов 2001: 23]. Эта этимология безусловно должна учитываться, хотя обилие «овинных» населенных пунктов удивляет (ср., однако, Едьма, Идьма в Поважье на РС, см. 3⁶⁶). Кроме того, настораживает интерпретация соответствующих мордовских данных, ср. эрз. р. Шишлей, где -лей ‘река’, а шиш возводится к фин.-угор. *šiše ‘ручей, речка’ [Цыганкин: 408]. Фактически это означает, что «живой» детерминант сочетается с архаической, забытой в функционирующем языке основой, как бы ее ни интерпретировать. Поразительно, что совершенно аналогичным образом выглядит ситуация и в марийской топонимии, где зафиксированы два гидронима Шишэҥер с детерминантом эҥер ‘река’, а основа сравнивается с хант. шишынг ‘текущий’ [Воронцова, Галкин 2002: 372]. Видимо, мы действительно имеем дело с почему-то забытой в волжских языках лексемой, которая отражена в топонимии, в том числе и мерянской.

В качестве альтернативных могут быть предложены для названий с основой шишел- мар. горн. шӹшӹл ‘приятный, симпатичный, милый,

‹л. 191.› красивый, очаровательный’ [СМЯ 9: 519], а для имен с основой шиш- мар. диал. шыше ‘забор, ограда; то, чем огорожено или отгорожено что-л.’ [Там же: 513], при этом допустимо и преобразование основы шишел- в шиш- в результате комбинаторных изменений как в русском языке, так и, может быть, в языке-источнике.

И, наконец, еще одна сложность. В древнерусских памятниках засвидетельствованы антропонимы Шишелин, Шишелов, Шишлов [Тупиков: 867–868], Шишел, Шишелов, Шишлан [Веселовский 1974: 370], указывающие на возможную связь топонимов с основой шишел- с древнерусским антропонимиконом, что выводит уже на загадочные русские омонимы шиш¹ ‘кукиш’ и шиш² ‘разбойник’ и не имеет отношения к теме нашего исследования.

‹На л. 192–196 содержатся отдельные карточки топонимов с основой шиш-, которые представляют собой черновые материалы к предыдущей словарной статье.›

КК: Шугома > Кострома (Солигалич) [Кузнецов 1910: 61].

ВОМ: 1. Шуга > Ирмес > Нерль (Влад, Юр-Пол), в вершине н. п. Шихобалово [Vasmer 1935: 566].

‹~ Мар.› шÿгар, шигар или шугар ‘могила, кладбище’ [Кузнецов 1910: 54].

ВОМ: 1. Шухобал, с. (Сузд. у.) [исторический памятник] = с. Шухобалово на р. Шуга [Попов], ср. Шихобалово [Vasmer 1935: 587; Шилов 2001: 23].

‹далее на отдельной вклейке:› Шухобал – ‹мар.› шуко ‘много’ (т.е. ‘много селений’, ‘многие селения’, ср. аналогичный топоним Мо-непелды < карел. mońi ‘многий’, peldo ‘поле’ на РС).

Выводы и обобщения автора на основе анализа топонимов исторических мерянских земель, судя по структуре работы, должны были содержаться в разделах 1.5. и 1.6. Главу 2 книги предполагалось посвятить субстратной топонимии мерянского типа на Русском Севере, в отличие от главы 1, где рассмотрены топонимы исторических мерянских земель (ИМЗ). В главе 3 планировалось заключение ко всей монографии. К сожалению, А.К. Матвеев не успел написать эти разделы. В архиве нами не обнаружено каких-либо цельных частей текста с выводами по анализу мерянских топооснов или с общими выводами по проблеме. Однако в папке № 4-осн. содержатся отдельные заметки обобщающего характера, касающиеся мерянских детерминантов в ИМЗ. Это два небольших текста: «Некоторые результаты изучения предположительно мерянских детерминантов» и «Выводы к 1 части». Кроме них, есть отдельные конспективные обобщения, собранные на архивном листе папки № 4-осн. под заголовком «Общие соображения о происхождении мери и мерянского языка». Публикацию неоконченного труда А.К. Матвеева мы завершаем этими материалами.

Картотека А.К. Матвеева к СТРС IV в его кабинете

220

Некоторые результаты изучения предположительно мерянских детерминантов ‹папка № 4-осн.›

Мерянские и нижнеклязьминские географические термины в топонимии

Однако распространение в мерянской зоне термина-топонима Юг (*jug) - ‘река’ не позволяет уверенно причислять гидронимы на - Vra к числу мерянских, тем более что во многих случаях мерянские наименования указывают на согласный характер ауслаута (ср. -*бал, -*VdaM). Гидронимы на -Vг принадлежат особому финно-угорскому языку, гидронимы на -Vх или особому диалекту мерянского языка, или особому мерянскому языку (или фин.-угор. языку, близкому мерянскому).

Ареалы гидронимов на -бож и -кур(а) очень неопределенны из-за невысокой частотности и сильного варьирования. Все же названия на -бож достаточно ярко представлены на западе ИМЗ, гидронимы на -кур(а) – на крайнем западе и на юге. Есть некоторые основания считать, что в некоторой части этих наименований засвидетельствовано соответствие о ~ у (т.е. бож ~ буж, кор ~ кур). В настоящее время трудно с уверенностью считать эти названия мерянскими: возможно, это мерянские диалектные термины, но может быть и адстратная примесь, а возможно и то и другое.

‹л. 147› как *juχr (ср. Юхроболево, но Яхробол на севере ме-рянщины, а также названия озер Юхор и Юхора). В собственно мерянской зоне гидроформант -VхрV не прослеживается, поскольку соответствующие физико-географические объекты редки и условий для сохранения форманта не было, однако картографирование соответствующей основы яхр- показало, что она точно вписывается в ареал мерянских этнотопонимов и ойконимов на -бал, и этот термин несомненно является принадлежностью мерянского языка. Лимнонимы на -Vр сосредоточены в основном в южной полосе мерянщины, их соотношение с названиями на -VхрV пока неясно, но в зоне яхр- озерная основа ер- не представлена. Возможно, мы имеем дело с явлениями адстратного характера, возможно, отчасти, прибалтийско-финскими. Вопрос требует дальнейшего изучения.

‹л. 148› корреляцию с -Vкша и -Vкса, которые нехарактерны для всей территории между двумя Нерлями и Волгой от устья Унжи до устья Оки. Наиболее частотным следует считать -Vкша, который прежде всего и соотносится с -Vхта в позиции дополнительной дистрибуции, выходя, однако, несколько за пределы мерянской территории. Возможно, -Vкса следует рассматривать как вариант (синхронический или диахронический) для -Vкша. Возможно, гидронимы всех этих типов являются мерянскими, но остается нерешенным вопрос о гидронимах на -Vхта в зоне -Vх, если только не считать зону -Vх диалектной для мерянского языка. Поскольку термин (охта, вохта, ухта) в самостоятельном употреблении редок, вопрос о субсубстрате пока актуален.

Мерянская проблема в зеркале субстратной топонимии

NB. Меря м. б. близка к марийцам, а разница во многом связана с тем, что мы сопоставляем мерянские данные т ы с я ч е л е т н е й давности с соврем. мар. языком, испытавшим к тому же сильное тюркское влияние.

NB. – меря была немногочисленна (относительно), но это не имеет значения для многочисленности названий (ср. манси). Впрочем, немногочисленность мери – ?, упоминание мери в перечне участников похода на Царьград или изгнании варягов свид. о том, что ее участие достойно упоминания.

Гипотеза промежуточного положения мерянского языка до Ткаченко разраб. Поповым, Матвеевым, Востриковым, Добродомовым.

Эффекты, которые способствовали меря > пбф ~ саамы⁷³

‹Примечания научного редактора›

«Возможно, сюда же надо отнести и такие названия населенных пунктов на территории ВОМ, как Маймеры, Унимерь, Учмер и некоторые другие. Хотя Фасмер считает название Унимерь славянским [Vas-mer 1935: 513], оно может быть и мерянским ввиду гидронима Уница близ Ростова».

229

«Реконструированную по этнотопонимическим данным картину расселения мери на территории ВОМ интересно сравнить с результатами картографирования уже упомянутых названий населенных пунктов на -мер(ь) типа Локсомерь.

При картографировании из числа названий на -мер(ь) и производных от них были исключены славянизмы, гидронимы, а также разные сомнительные случаи (ойконимы Водомерово, Мермерины, гидронимы Жидомерка, Хотимерка и т.п.). Всего было картографировано 7 названий поселений, из которых 3, по-видимому, антропотопонимы, ср. Локсомерь, Маймеры, Унимерь, Ючмер, но Бечмерово, Техтемерово, Тюрмеровка. В Ярославском уезде по материалам XVI в. было еще сел-цо Ботмерово [ПМЯУ: 65], но этот топоним не удалось локализовать.

Картографирование этих названий показало, что все они связаны с ареалом “центральной” мери (в ростовской зоне – 5, во владимирской – 2). На территории современных Ивановской и Костромской областей сколько-нибудь надежные названия такого рода не отмечены. Нет их и в Пошехонье.

Соотносительность этнотопонимов, образованных от меря, и субстратных ойконимов на -мер(ь) подкрепляет предположение о том, что в ареале “центральной” мери топоформат -мер(ь) в ойконимах может восходить к этнониму меря. Вместе с тем возникает вопрос, почему ойконимы на -мерь отсутствуют на мерянской периферии. Один из возможных ответов видится в том, что названия на -мер(ь) связаны с зоной первоначального заселения мери, когда номинация по родовым группам была вполне естественна. Последующие смешения внутри мерянского этноса, особенно в ходе миграций за пределы первоначально освоенной зоны, привели к утрате этого фактора мотивации».

применяется такой порядок: при отсылках к определенному изданию используется тот вариант имени, который зафиксирован в этой публикации; в авторском тексте А.К. Матвеева (вслед за данными журнала «Вопросы языкознания» и книги А.К. Матвеева «Ономатология». М., 2006) последовательно применяется вариант А. Альквист.

«Субсубстратным считается и название реки Которосль [Альк-вист 1997: 34; 2000а: 20], ранее часто Которость, а в памятниках XIV– XVI вв. регулярно Которось, ср. «в реке в Котороси» [ACBP III, № 192, 196, 199, 208, 209, 210, 213, 214]. Эти фиксации свидетельствуют, что формы Которость, Которосль являются более поздними, возможно, народно-этимологическими русскими образованиями, из которых А. Алквист и извлекает лимноним *Которо. Название луга Котрас у истока реки Которосль, недавно зафиксированное лично Алквист, а также наименование болота Котрас (по Алквист), в материалах ТЭ 231

ручья Котрас, притока Лежи в Грязовецком районе Вологодской области, при обсуждении вопроса о происхождении гидронима Которосль, несомненно, имеют решающее значение, так как совершенно ясно, что именно форма Котрас является рефлексом древнего финно-угорского гидронима, которая сохранялась у постепенно утрачивающих свой язык мерян Ярославщины и Вологодчины. Первичность этой формы как раз и доказывает вологодский гидроним Котрас, не имеющий параллельных образований. Подростовские меряне тоже сохранили это название, но уже в результате метонимии применительно к лугу в истоке реки, наименование которой утвердилось в адаптированной русской форме (Котрас > Которось > Которость, Которосль). Эта форма является, таким образом, более поздней».

232

среднего течения реки Вятки (в свете этнической интерпретации археологических культур). 1 // Вопр. ономастики. 2013. № 2 (15). С. 29–33.

ON – сокращение немецкого слова Ortsname ‘географическое название, топоним’.

234

Стоит значок, объединяющий название № 1 Шилеговский

Криуль и № 2 Шилекша, т.е. указывающий на их взаимосвязь.

ИМЗ и РС не столько обусловлены «переносом», сколько близким языковым родством языков-источников (мерянского и севернофинских языков Русского Севера).

По замыслу А.К. Матвеева, книга должна была заканчиваться библиографией, списком сокращений, картами и указателем топонимов, см. Содержание на с. 25–27. Эти разделы не были написаны автором, они составлены в ходе работы над текстом книги.

Как уже указывалось во введении от редактора, научный аппарат чистовой части рукописи (ссылки на литературу и сокращения) приведен к единообразию. Список литературы составлен на основе библиографической картотеки по мерянской проблеме, содержащейся в архиве А.К. Матвеева. Карты со списками обозначенных на них топонимов собраны воедино и помещены нами в конце книги, как было предусмотрено автором. На основе сверстанного текста составлен указатель топонимов. Ввиду того, что эти разделы сформированы редактором-составителем, названия их взяты в угловые скобки.

Автограф библиографических карточек из архива А.К. Матвеева

‹Библиография›

– Агеева Р.А. Об этнониме чудь (чухна, чухарь) // Этнонимы. М., 1970. С. 194–203.

– Агеева Р.А. Страны и народы: происхождение названий. М., 1970.

– Алквист А. Загадочные камни Ярославского края // Congressus Octavus Internationalis Fenno-Ugristarum, Jyväskylä 10–15.08.1995. Pars VII. Litteratura, Ar-chaeologia & Anthropologia / Red. H. Leskinen, R. Raittila, T. Seilenthal. Jyväskylä, 1996. С. 247–255.

– Альквист А. Мерянская проблема на фоне много-слойности топонимии // Вопр. языкознания. 1997. № 6. С. 22–36.

– Алквист А. Субстратная лексика финно-угорского происхождения в говорах Ярославско-Костромского Поволжья // Studia Slavica Finlandensia. XV. Helsinki, 1998. С. 5–38.

– Альквист А. Меряне, не меряне… (I) // Вопр. языкознания. 2000. № 2. С. 15–34.

– Альквист А. Меряне, не меряне… (II) // Вопр. языкознания. 2000. № 3. С. 83–96.

Матвеев 1980

Матвеев 1996

Матвеев 1997

Матвеев 1998

Матвеев 2000

Матвеев 2001

Матвеев 2006

Матвеев 2010

МокшРС

Муллонен 1988

Муллонен 2002

Мурзаев 1984

Николаев 1994

Матвеев А.К. К интерпретации звукового соответствия гр (хр) – вр в субстратной топонимии Русского Севера // Лексика и фразеология севернорусских говоров. Вологда, 1980. С. 153–154.

Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера и мерянская проблема // Вопр. языкознания. 1996. № 1. С. 3–23.

Матвеев А.К. К проблеме расселения летописной мери // Изв. Урал. гос. ун-та. Гуманитарные науки. Вып. 1. 1997. № 7. Екатеринбург, 1997. С. 5–17.

Матвеев А.К. Мерянская топонимия на Русском Севере – фантом или феномен? // Вопр. языкознания. 1998. № 5. С. 90–105.

Матвеев А.К. Топонимические этимологии. XII // Этимология 1997–1999. М., 2000. С. 106–115.

Матвеев А.К. Мерянская проблема и лингвистическое картографирование // Вопр. языкознания. 2001. № 5. С. 32–59.

Матвеев А.К. Мерянские дендротопонимы как лингвоэтнический индикатор // Finnisch-ugrische Mit-teilungen. B. 32/33. Hamburg, 2010. С. 437–445.

Мокшанско-русский словарь / Под ред. Б.А. Серебренникова, А.П. Феоктистова, О.Е. Полякова. М., 1998.

Муллонен И.И. Гидронимия бассейна реки Ояти. Петрозаводск, 1988.

Муллонен И.И. Топонимия Присвирья: проблемы этноязыкового контактирования. Петрозаводск, 2002.

Мурзаев Э.М. Словарь народных географических терминов. М., 1984.

Николаев С.Л. Раннее диалектное членение и внешние связи восточнославянских диалектов // Вопр. языкознания. 1994. № 3. С. 23–49.

245

Kalima 1935

Kalima 1941

Kalima 1942

Kalima 1946

Korhonen 1981

Lehtisalo 1936

Matvejev 2010

Mägiste 1966

Nissilä 1962

Nissilä 1967

Paasonen 1948

– Kalima J. Forschungen über baltisch-finnische und fin-nisch-slavische Beziehungen. Zu dem westfinnische geographischen Namen in Russland // Zeitschrift für slav-ische Philologie. Bd. XII. Doppelheft 1/2. Leipzig, 1935.

– Kalima J. Äänisen tienoon paikannimiä // Virittäjä. 1941. S. 323–329.

– Kalima J. Über die Erforschung russischen Ortsnamen fremden Ursprung // Sitzungsberichte der Finnischen Akademie der Wissenschaften 1945. Helsinki, 1946.

– Korhonen M. Johdatus lapin kielen historian. Helsinki, 1981. (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia, 370).

– Lehtisalo T. Über die primären ururalischen Ablei-tungssuffixe. Helsinki, 1936. (Mémoirs de la Société Finno-Ougrienne. LXXII).

– Matvejev A.K. Основа шим- ‘черный’ в финноугорской субстратной топонимии // Ad fontes. Księga jubileuszowa ofiarowana profesor Oldze T. Mołczanowej / pod red. E. Komorowskiej i P. Kamińskiej. Szczecin, 2010. S. 269–276.

– Mägiste J. Merjalaisten kansallisuusnimi ja merjalais-probleemi // Virittäjä. 1966. № 1. S. 114–120.

– Nissilä V. Die Dorfnamen des alten lüdischen Gebietes. Helsinki, 1967. (Mémoirs de la Société Finno-Ougrienne. 144).

– Paasonen H. Ost-Tscheremissisches Wörterbuch. Helsinki, 1948. (Lexica Societatis Fenno-Ugricae. XI).

‹Прочее›

‹Карты›

‹Бланковая карта, использованная А.К. Матвеевым в СТРС IV›

Ниже публикуются подготовленные А.К. Матвеевым карты из папок № 1-осн. и № 2-осн. СТРС IV. Сохранена авторская нумерация карт. Списки топонимов, которые обозначены на картах, были обнаружены нами в папке № 4-осн. СТРС IV, в данной книге карты и списки воссоединены. При публикации карт и списков топонимов делается отсылка на соответствующие папки и листы в них. – Сост.

В целях удобства восприятия редактором объединены значки для обозначения некоторых вариантов форманта: (-кор(а) и -коря; -горь (-гор), -гора и -герь; -кур, -кура и -кураш). Поскольку список топонимов к карте приводится, то ареальные особенности распространения соответствующих разновидностей форманта очевидны. – Сост.

‹Обозначения топонимов на карте (папка № 4-осн. СТРС IV, л. 10)›

На базе приводимого ниже списка топонимов, обозначенных на карте 6, редактором объединены в один 9 значков для выделения многочисленных фонетических вариантов форманта -Vга. Это сделано для иллюстрации их ареального противопоставления и состояния дополнительной дистрибуции по отношению к топонимам с формантом -Vx и формантом -Vг.

Список топонимов с формантом -Vг опущен, поскольку им посвящен специальный раздел в опубликованной монографии СТРС III, где есть соответствующая карта. – Сост.

Римская нумерация топонимов приведена в соответствие с текстом словарной статьи «юкш-» в разделе 1.4.4. – Сост.

Римская нумерация топонимов приведена в соответствие с текстом словарной статьи «уч-» в разделе 1.4.7. - Сост.

Указатель топонимов

Безрыбье, 69

Безымянная, 69

Безымянное, 69

Безымянный, 69

Белбаж, 122

Белебелка, 197

Бердобожка, 117

Березник, 158

Берекса, 99

Берекша, 99

Бечмерово, 231

Божа, 119, 131, 223

Бол. Кочихра, 194

Бол. Куча, 195

Большая Нерль, 47

Большая Юкша, 175

Большое Нефро, 144

Большой Кундыш, 185

Ботмерово, 230

Брембола, 56

Бужа, 117

Буй, 123

Вондина, 156

Вондога, 88, 156

Вондух, 82, 156

Вондыга, 87, 88, 156

Вондюха, 90

Вонюх, 92

Ворваж, 122

Ворговаш, 117

Воржегод, 103

Воржеготь, 103

Воржехоть, 103, 105

Вороболово, 56

Ворокса, 100, 112, 114

Воскураш, 82, 84

Востракса, 94

Вотченжа, 190

Вохро, 77, 79

Вохрыч, 73, 79

Вохтенка, 105

Вохтома, 105

Воча, 190

Вочема, 190

Воченжа, 190

Вочехро, 73, 77, 79, 190

Вочка, 190

Вочь, 190

Выболово, 64

Выжега, 133

Выжегда, 103, 105, 133

Выжегша, 133

Выкса, 93, 100, 133

Выхрица, 73, 79

Вычегда, 102, 103, 106, 134

Вышехро, 77, 79

Истомка, 72

Ихмарь, 54

Ихта, 105

Казакова Тумба, 148

Каменка, 60, 135

Картополово, 57

Ка(р)чкодом, 65

Каскура, 83

Качелка, 193

Качкар, 193

Качкур, 82, 193

Качма, 193

Качуг, 193

Качхра, 79, 193

Керакса, 100

Кербаш, 122

Керость, 114

Кештома, 66, 68

Кза, 97

Кибож, 117, 134, 135

Кибол, 134, 135

Киболо, 56, 60, 61, 64

Кивехро, 79, 134, 135

Кивочурский стан, 134

Кидекша, 94, 97, 134, 135

Кинела, 156

Кинешемка, 156

Кинешма, 156

Кинобол, 56, 64, 156

Киновица, 156

Киновка, 156

Кирехоть, 103

Кистега, 89, 162

Киучер, 134, 135

Матвеев Александр Константинович

СУБСТРАТНАЯ ТОПОНИМИЯ

РУССКОГО СЕВЕРА
IV

А.А. Макарова, Т.В. Матвеева Е. С. Николаева В. Г. Марадудин В. В. Сермягина

Подписано в печать 00.07.2015. Формат 60 х 84 ¹/16 Бумага офсетная.

Уч.-изд. л. 20,0. Усл.-печ. л. 18,0. Тираж 200 экз. Заказ 277

Отпечатано в Издательско-полиграфическом центре УрФУ 620000, Екатеринбург, ул. Тургенева, 4.

Алквист 2001 –	Алквист А. Субстратная топонимия Ярославского Поволжья // Очерки исторической географии: Северо-Запад России: Славяне и финны / Под. ред. А.С. Герда, Г.С. Лебедева. СПб., 2001. С. 436–467.
Алквист 2006 –	Алквист А. Культовые камни на земле древних мерян // Финно-угроведение. 2006. № 1. С. 3–34.
Андреева 1987 –	Андреева Ж. В., Артеменко И. И., Бадер О.Н. и др. Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., 1987.
АС I –	Архив П.М. Строева. Т. I. Петроград, 1915. (Русская историческая библиотека. Т. XXXII).
АСВР I –	Акты социально-экономической истории СевероВосточной Руси конца XIV – начала XVI вв. Т. I. М., 1952.
АСВР III –	Акты социально-экономической истории СевероВосточной Руси конца XIV – начала XVI вв. Т. III. М., 1964.
Атлас пресновод- – ных рыб России Афанасьев 1976 –	Атлас пресноводных рыб России. Т. 1. М., 2003. Афанасьев А.П. «Волоковая» лексика на водных путях Поволжья и Европейского Севера // Топонимика и историческая география. М., 1976. С. 21–26.
Афанасьев 1979 –	Афанасьев А.П. Исторические, географические и топонимические аспекты изучения древних водно-волоковых путей // Топонимика на службе географии. Сб. 110. М., 1979. С. 56–63.
Афанасьев 1996 –	Афанасьев А.П. Топонимия Республики Коми: Словарь-справочник. Сыктывкар, 1996.
АФЗХ 3 –	Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв. Ч. 3. М., 1961.
Барашков –	Барашков В.Ф. По следам географических названий Ульяновской области. Ульяновск, 1994.

Беккер 1970	– Беккер Э.Г. О некоторых селькупских географических терминах // Местные географические термины. Вопр. географии. Сб. 81. М., 1970. С. 171–174.
Брюсов 1952	– Брюсов А.Я. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху. М., 1952.
Веселовский 1974 Воронцова, Галкин 2002	– Веселовский С.Б. Ономастикон: Древнерусские имена, прозвища и фамилии. М., 1974. – Воронцова О.П., Галкин И.С. Топонимика Республики Марий Эл: историко-этимологический анализ. Йошкар-Ола, 2002.
Востриков 1978	– Востриков О.В. Несколько субстратных включений в русских говорах Костромской области (сорьез, тохта, шохра) // Этимологические исследования: Этимология русских диалектных слов. Свердловск, 1978. С. 45–53.
Востриков 1979	– Востриков О.В. Финно-угорские лексические элементы в русских говорах Волго-Двинского междуречья. Дис. … канд. филол. наук. Свердловск, 1979.
Востриков 1990	– Востриков О.В. Финно-угорский субстрат в русском языке. Свердловск, 1990.
ВП – ГС МО	– Все Подмосковье. Географический словарь Московской области / Ред. Н. Солнцев. М., 1967.
Галкин 1966	– Галкин И.С. Историческая грамматика марийского языка. Морфология. Ч. 2. Йошкар-Ола, 1966.
Гордеев 2	– Гордеев Ф.И. Этимологический словарь марийского языка. Т. 2. Йошкар-Ола, 1983.
Гордеев 1985	– Гордеев Ф.И. Историческое развитие лексики марийского языка. Йошкар-Ола, 1985.
Города России	– Города России XVI в. Материалы писцовых описаний. М., 2002.
Горюнова 1961	– Горюнова Е.И. Этническая история Волго-Окского междуречья. М., 1961. (Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 94). 241

Грузов 1965 –	Грузов Л.П. Фонетика диалектов марийского языка в историческом освещении. Йошкар-Ола, 1965.
Грузов 1969 –	Грузов Л.П. Историческая грамматика марийского языка: Введение и фонетика. Йошкар-Ола, 1969.
Даль –	Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1955.
ДДГ –	Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.
Добродомов 1980 –	Добродомов И.Г. Проблема изучения мерянского субстрата в севернорусских говорах // Лексика и фразеология севернорусских говоров. Вологда, 1980. С. 65–66.
Дубов 1990 –	Дубов И.В. Новые источники по истории Древней Руси. Л., 1990.
Европеус 1868 –	Европеус Д. К вопросу о народах, обитавших в средней и северной России до прибытия славян // Журнал Министерства народного просвещения. 1868. Т. 139, июль.
Европеус 1874 –	Европеус Д. Об угорском народе, обитавшем в средней и северной России, в Финляндии и в северной части Скандинавии до прибытия туда нынешних их жителей. СПб., 1874.
Евсеев 1967 –	Евсеев В.Я. Проблема летописной мери в свете фольклора прибалтийско-финских народов // Происхождение марийского народа. Йошкар-Ола, 1967. С. 147–153.
Житие – св. Леонтия	Житие св. Леонтия, епископа Ростовского. С предисловием А.А.Титова. Чтение в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1893. Кн. 4.
Иордан 1960 –	Иордан. О происхождении и деянии готов. М., 1960.

Исанбаев 1994 –	Исанбаев Н.И. Марийско-тюркские языковые контакты. Ч. 2. Йошкар-Ола, 1994.
Иванов, Тужаров – ССЗНМЯ	Иванов И.Г., Тужаров Г.М. Словарь северозападного наречия марийского языка. Йошкар-Ола, 1971.
КБЧ – Кузнецов 1910 –	Книга Большому Чертежу. М.; Л., 1950. Кузнецов С.К. Русская историческая география. Вып. 1. М., 1910.
Кузнецов 1991 –	Кузнецов А.В. Об историко-географических центрах освоения этносов вепси и лопь в I тыс. н.э. (по данным топонимии) // Антропогенные преобразования природы Севера Европейской части СССР. Вологда, 1990.
Куклин 1985 –	Куклин А.Н. Названия физико-георафических объектов Марийской АССР (с комментариями) // Вопр. марийской ономастики. Вып. 5. 1985. С. 119–189.
Куклин 1990 –	Куклин А.Н. Названия исчезнувших селений Марийской АССР (с апеллятивом чодыра ‘лес’) // Вопр. марийской ономастики. 1990. С. 49–74.
Кусов 1993 –	Кусов В.С. Чертежи Земли Русской. XVI–XVII вв. М., 1993.
Кучкин 1984 –	Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.
КЭСК –	Лыткин В.И., Гуляев Е.С. Краткий этимологический словарь коми языка. М., 1970.
КЭСК 1999 –	Лыткин В.И., Гуляев Е.С. Краткий этимологический словарь коми языка. Сыктывкар, 1999.
Леонтьев, – Рябинин 1980	Леонтьев А.Е., Рябинин Е.А. Этапы и формы ассимиляции летописной мери // Советская археология. 1980. № 2. С. 67–79.
Лыткин 1957 –	Лыткин В.И. Историческая грамматика коми языка. Введение. Фонетика. Сыктывкар, 1957. 243

Любавский	– Любавский М.К. Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929.
Манюхин 1996	– Манюхин И.С. Саамы (культовые памятники) // Археология Карелии. Петрозаводск, 1996. С. 343–361.
Матвеев 1959	– Матвеев А.К. Финно-угорские заимствования в русских говорах Северного Урала. Свердловск, 1959. (Уч. зап. Урал. гос. ун-та. Вып. 32.).
Матвеев 1960	– Матвеев А.К. Историко-этимологические разыскания. I. Из опыта изучения севернорусской топонимики на -ньга. II. О дофинноугорском субстрате в севернорусской диалектной лексике // Уч. зап. Урал. гос. ун-та. Вып. 36. Языкознание. Свердловск, 1960. С. 85–126.
Матвеев 1965	- Матвеев А.К. Топонимические элементы явр, ягр, яхр (озеро) на Русском Севере (к вопросу об использовании данных физической географии в топонимических исследованиях) // Изв. АН СССР. № 6. Сер. геогр. 1965. С. 17–22.
Матвеев 1970	– Матвеев А.К. Русская топонимика финноугорского происхождения на территории севера Европейской части СССР: Дис. … д-ра филол. наук. М., 1970.
Матвеев 1971	– Матвеев А.К. Этимологизация субстратных топонимов и апеллятивные заимствования // Этимология 1971. М., 1973. С. 332–355.
Матвеев 1974	- Матвеев А.К. К этимологии коми-зыр. вис- (виск-) // Acta linguistica Academiae Scientiarum Hungaricae. Т. 24, f. 1–4. Budapest, 1974. Old. 255–259.
Матвеев 1978	– Матвеев А.К. Топонимические этимологии. XI (Название озера Неро) // Советское финноугроведение. 1978. № 1. С. 1–7.

Термин-топоним	Термин-топоформант	Термин-основа	Реконструируемый мерянский термин	Значение
–	-бол, -бал	–	bol, bal	‘селение’
Эдома	-Vдом	едом-(ведом-)	*edom	‘возвышенность’
Яхра	-Vхр(V)	яхр-	*jaχr	‘озеро’
Юхра	-Vхр(V)	юхр-	*juχr	‘озеро’
Кура	-кор, -кур	кор-, кур-	kor, kur	‘речка’, ‘старица’
Юг, Ёга, Ега	-Vг, -Vга	юго-, его-	jug, jugə	‘река’
Лух	-Vх	–	*juχ	‘река’
	-Vкша
	-Vкса
	-Vхта	ухт-, вохт-, охт-
Гда	-Vгда
Вожа, Божа	-бож	вож-	*wož	‘приток’, ‘ветвь’
Ингирь	-ингирь	–	*iŋir	‘речка’, ‘ручей’
Уста, Устье	-Vсть

Никонов 1960	– Никонов В.А. Неизвестные языки Поочья // Вопр. языкознания. 1960. № 5. С. 89–95.
Никонов 1966	– Никонов В.А. Краткий топонимический словарь. М., 1966.
Никонов 1993	– Никонов В.А. Словарь русских фамилий. М., 1993.
ОС 1974	– Обратный словарь русского языка. М., 1974.
ОФУЯ 1974	– Основы финно-угорского языкознания (вопросы происхождения и развития финно-угорских языков). М., 1974.
ПДП-17 ВК	– Памятники деловой письменности XVII века. Владимирский край. Тексты / Под ред. С. И Коткова. М., 1984.
Петровский 1966	– Петровский Н.А. Словарь русских личных имен. М., 1971.
ПК	– Переписные книги 1676–1682 гг. // Летопись занятий Археографической Комиссии. Вып. 8. СПб., 1888.
ПМЯУ	– Писцовые материалы Ярославского уезда XVI века: Вотчинные земли. СПб., 1999.
Попов 1947	– Попов А.И. Из истории финно-угорских народностей. Ч. 1, 2. Дис. … д-ра ист. наук. Л., 1947.
Попов 1948	– Попов А.И. Топонимика Белозерского края // Уч. зап. ЛГУ. № 105. Сер. востоковедческих наук. Вып. 2. Советское финно-угроведение. Л., 1948. С. 164–174.
Попов 1949	– Попов А.И. Материалы по топонимике Карелии // Советское финно-угроведение. V. Петрозаводск, 1949. С. 46–66.
Попов 1964	– Попов А.И. Основные задачи исследования финноугорской и самодийской топонимики СССР // Вопр. финно-угорского языкознания. Грамматика и лексикология. М.; Л., 1964. С. 205–212.
Попов 1965	– Попов А.И. Географические названия (введение в топонимику). М.; Л., 1965.
Попов 1973	– Попов А.И. Названия народов СССР. Введение в этнотопонимику. Л., 1973. 246

Попов 1974 –	Попов А.И. Топонимика древних мерянских и муромских областей // Географическая среда и географические названия. Л., 1974. С. 14–27.
Поротников 1970 –	Поротников П.Т. Семантическая и грамматическая классификация прозвищ говоров Талицкого района Свердловской области // Вопр. топономастики. № 4. Свердловск, 1970. С. 54–70.
Поспелов 1967 –	Поспелов Е.М. Субстратная топонимика волгоокского междуречья // Материалы Московского филиала Географического общества СССР. Топонимика. Вып. 1. М., 1967. С. 12–14.
Поспелов 1970 –	Поспелов Е.М. Метод географических терминов в анализе субстратной топонимии Севера // Местные географические термины. Вопр. географии. Сб. 81. М., 1970. С. 96–105.
Поспелов 1974 –	Поспелов Е.М. Содержание Топонимического атласа Центра // Топонимия Центральной России. Вопр. географии. Сб. 94. М., 1974. С. 34–58.
ПСРЛ I – ПСРЛ 24 –	Полное собрание русских летописей. 1962. Полное собрание русских летописей. Т. 24. Летопись по Типографскому списку. Пг., 1921.
Русская диалек- – тология 1972 Рябинин 1986 –	Русская диалектология: учеб. пособие / Под ред. проф. Н.А. Мещерского. М., 1972. Рябинин Е.А. Костромское Поволжье в эпоху средневековья. М., 1986.
Рябинин 1997 –	Алексеев С.И., Комаров К.И., Леонтьев А.Е., Ошибкина С.В., Рябинин Е.А. Археология Костромского края. Кострома, 1997.
Саваткова – СГНМЯ СГРС –	Саваткова А.А. Словарь горного наречия марийского языка. Йошкар-Ола, 1981. Словарь говоров Русского Севера. Т. I–. Екатеринбург, 2001–.

Седов 1971	– Седов В.В. Балтская гидронимика Волго-Окского междуречья // Древнее поселение в Подмосковье. М., 1971. С. 99–113.
Седов 1974	– Седов В.В. Гидронимические пласты и археологические культуры центра // Топонимия Центральной России. Вопр. географии. Сб. 94. М., 1974. С. 20–33.
Семенов 1891	– Семенов Т.С. К вопросу о родстве и связи мери с черемисами // Труды VII археологического съезда в Ярославле. Т. II. М., 1891. С. 228–258.
Серебренников 1955	– Серебренников Б.А. Волго-окская топонимика на территории Европейской части СССР // Вопр. языкознания. 1955. № 6. С. 19–31.
Серебренников 1963 Серебренников 1967	– Серебренников Б.А. Историческая морфология пермских языков. М., 1963. – Серебренников Б.А. Происхождение марийского народа по данным языка // Происхождение марийского народа. Йошкар-Ола, 1967. С. 165–180.
Серебренников 1968а	– Серебренников Б.А. Всякое ли внешнее сопоставление недопустимо? // Советское финно-угроведение. 1968. № 1. С. 39–47.
Серебренников 1968б	– Серебренников Б.А. К проблеме этнической принадлежности создателей гидронимики на -ым (-им) // Nyelvtudományi Közlemények. LXX, 1. Budapest, 1968. С. 127–138.
Серебренников 1974 Смирнов 1911	– Серебренников Б.А. Вероятностные обоснования в компаративистике. М., 1974. – Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Его прошлое и настоящее. М., 1911.
Смирнов 1929	– Смирнов М.И. Историко-географическая номенклатура Переславль-Залесского края. (Материалы для ее изучения) // Труды Переславль-Залесского историко-художественного и краеведческого музея. Вып. XI. Переславль-Залесский, 1929. С. 1–139. 248

Смолицкая 1973	– Смолицкая Г.П. Субстратная гидронимия бассейна
	р. Оки // Ономастика Поволжья. Материалы III конференции по ономастике Поволжья. Уфа, 1973. С. 243–249.
Смолицкая 1974	– Смолицкая Г.П. Картографирование гидронимии Поочья // Топонимия Центральной России. Вопр. географии. Сб. 94. М., 1974. С. 59–69.
Смолицкая 1976	– Смолицкая Г.П. Гидронимия бассейна Оки. М., 1976.
Смолицкая 1987	– Смолицкая Г.П. Об одном этническом аспекте топонимики // Этническая топонимика. М., 1987. С. 23–28.
СМЯ	– Словарь марийского языка: В 10 т. / Под ред. И.С. Галкина, Н.И. Исанбаева и др. Йошкар-Ола, 1990–2005.
Соболевский	– Соболевский А.И. Названия рек и озер русского
1927	Севера // Изв. ОРЯС АН СССР 1927 года. Т. XXXII. Л., 1927. С. 1–42.
Современный ма-	– Грузов Л.П. Современный марийский язык. Фоне-
рийский язык 1960	тика. 4-е изд. Йошкар-Ола, 1960.
СРЛИ	– Тихонов А.Н., Бояринова Л.З., Рыжкова А.Г. Словарь русских личных имен. М., 1995.
СРНГ	– Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф.П. Филин; Ф.П. Сороколетов. М.; Л., 1965–.
СРЯ 1958	– Словарь русского языка: В 4 т. / Ред. А.П. Евгеньева. М., 1957–1961. Т. 2. М., 1958.
СТРС I	– Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера. Ч. I. Екатеринбург, 2001.
СТРС II	– Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера. Ч. II. Екатеринбург, 2004.
СТРС III	– Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера. Ч. III. Екатеринбург, 2007.
Титов 1885	– Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии: Историко-археологическое и статистическое описание. М., 1885. 249

Ткаченко 1985	– Ткаченко О.Б. Мерянский язык. Киев, 1985.
Третьяков 1970	– Третьяков П.Н. У истоков древнерусской народности // Материалы и исследования по археологии СССР. № 179. Л., 1970. С. 111–141.
Трубе 1962	– Трубе Л.Л. Как возникли географические названия Горьковской области. Горький, 1962.
Тупиков	– Тупиков Н.М. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903.
Туркин 1986	– Туркин А.И. Топонимический словарь Коми АССР. Сыктывкар, 1986.
ТЭ	– картотека Топонимической экспедиции Уральского федерального университета (хранится на кафедре русского языка и общего языкознания УрФУ, Екатеринбург).
Уваров 1871	– Уваров А.С. Меряне и их быт по курганным раскопкам // Труды I Археологического съезда. Т. II. М., 1871. С. 633–847.
УМ	– Улицы Москвы. Старые и новые названия: Топонимический словарь-справочник. М., 2003.
УЛС	– Устюжский Летописный Свод (Архангелогород-ский Летописец). М.; Л., 1950.
Унбегаун 1989	– Унбегаун Б.О. Русские фамилии. М., 1989.
УРС	– Удмуртско-русский словарь / Под ред. В.М. Вахрушева. М., 1983.
Фасмер	– Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. М., 1996.
Федосюк 1996	– Федосюк Ю. Русские фамилии. М., 1996.
Финно-угры	– Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М.,
и балты	1987.
Фосс 1952	– Фосс М.Е. Древнейшая история севера Европейской части СССР // Материалы и исследования по археологии СССР. № 29. Л., 1952.
Хайду 1985	– Хайду П. Уральские языки. М.,1985. 250

Цыганкин	– Цыганкин Д.В. Память, запечатленная в слове: словарь географических названий Республики Мордовия. Саранск, 2005.
Цыганкин, Мосин 1998 Черных	– Цыганкин Д.В., Мосин М.В. Этимологический словарь. Саранск, 1998. – Черных С.Я. Словарь марийских личных имен. Йошкар-Ола, 1995.
Шилов 1996	– Шилов А.Л. Чудские мотивы в древнерусской топонимии. М., 1996.
Шилов 1997	– Шилов А.Л. Ареальные связи топонимии Заволочья и географическая терминология Заволочской Чуди // Вопр. языкознания. 1997. № 6. С. 3–21.
Шилов 2001	– Шилов А.Л. О мерянских топонимических индикаторах (голос в дискуссии) // Вопр. языкознания. 2001. № 6. С. 13–27.
ЭрзРС	– Серебренников Б.А., Бузакова Р.Н., Мосин М.В. Эрзянско-русский словарь. М., 1993.
Ahlqvist 1992	– Ahlqvist A. Наблюдения над финно-угорским субстратом в топонимии Ярославского края на материале гидронимических формантов -(V)га и -(V)нга, -(V)ньга, -(V)нда // Studia Slavica Finlandensia. VIII. Helsinki, 1992.
Ahlqvist 1998	– Ahlqvist A. Merjalaiset – suurten järvien kansaa // Virittäjä. 1998. № 1. S. 24–55.
Castrén 1857	– Castrén M.A. Nordische Reisen und Forschungen. Bd. IV. SPb., 1857.
Collinder Kalima 1919	– Fenno-Ugric Vocabulary. Hamburg, 1977. – Kalima J. Die ostseefinnischen Lehnwörter im Syr-jänischen. Helsinki, 1919. (Mémoirs de la Société Finno-Ougrienne. XLIV).

Pogodin 1933	– Pogodin A. Was ist Merja? // Liber semisaecularis So-cietatis Fenno-Ugricae. Helsinki, 1933. (Mémoirs de la Société Finno-Ougrienne. 67). S. 326–330.
Ravila 1937	– Ravila P. Das Merja-Problem im Lichte der Ortsna-menforschung // Finnisch-Ugrische Forschungen. XXIV. 1–3. Anzeiger. Helsinki, 1937.
Ravila 1938	– Ravila P. Merja und Tscheremissen // Finnisch-Ugrische Forschungen. XXVI. I. Anzeiger. Helsinki, 1938.
SKES	– Suomen kielen etymologinen sanakirja. I–VII. Helsinki, 1955–1981.
SSA	– Suomen sanojen alkuperä. Etymologinen sanakirja. 1– 3. Helsinki, 1992–2000.
Toivonen 1944	– Toivonen Y.H. József Szinnyei // Finnisch-Ugrische Forschungen. 1944. Bd. 28, H. 1.
UEW	– Rédei K. Uralisches etymologisches Wörterbuch. Budapest, 1986–1991. Bd. 1–3.
Vasmer 1935	– Vasmer M. Beiträge zur historischen Völkerkunde Osteuropas. III. Merja und Tscheremissen // Sitzungs-berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Phil.-hist. Klasse. XIX. Berlin, 1935.
Vasmer 1936	– Vasmer M. Beiträge zur historischen Völkerkunde Osteuropas. IV. Die ehmalige Ausbreitung der Lappen und Permien in Nordrussland // Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Phil.-hist. Klasse. XX. Berlin, 1936.
Vasmer 1941	– Vasmer M. Die alten Bevölkerungsverhältnisse Russlands im Lichte der Sprachforschung // Preus-sische Akademie der Wissenschaften. Vorträge und Schriften. Heft 5. Berlin, 1941.
YS	– Lehtiranta J. Yhteissaamelainen sanasto. Helsinki, 1989. (Mémoirs de la Société Finno-Ougrienne. 200).

	‹Сокращения› ‹Языки и диалекты›
балт.	– балтийские языки
венг.	– венгерский язык
вепс.	– вепсский язык
вод. волж.-фин. горн. доперм. домар. др.-инд. др.-мар. ижор. карел. карел.-ливв.-люд. Кильдин Колтта	– водский язык – волжско-финские языки – горное наречие марийского языка – допермская форма – домарийская форма – древнеиндийский язык – древнемарийский язык – ижорский язык – карельский язык – ливвиковский и людиковский диалекты карельского языка (сокращение из SKES) – кильдинский диалект саамского языка – колттовский диалект саамского языка
коми	– коми-зырянский язык
ливв. Луле люд.	– ливвиковский диалект карельского языка – диалект Луле саамского языка – людиковский диалект карельского языка

манс.	– мансийский язык
мар. мерян. мокш.	– марийский язык – мерянский язык – мокшанское наречие мордовского языка
морд. нем.	– мордовский язык – немецкий язык
ненец.	– ненецкий язык
норв.	– норвежско-саамский (северносаамский) диалект саамского языка
Нотозеро общемар. общеперм. прасаам. праугор. приб.-фин. рус. рус. диал. саам.	– нотозерский диалект саамского языка – общемарийская форма – общепермская форма – прасаамский язык – праугорский язык – прибалтийско-финские языки – русский язык – диалектная форма русского языка – саамский язык
сев.	– северносаамский (норвежско-саамский) диалект саамского языка
сев.-зап.	– северо-западное наречие марийского языка
сельк.	– селькупский язык
тер. удм. урал. фин. фин.-волж. фин.-перм. фин.-угор. хант.	– терский диалект саамского языка – удмуртский язык – уральский (прауральский) язык – финский язык – финско-волжский (прафинно-волжский) язык – финно-пермский (прафинно-пермский) язык – финно-угорский (прафинно-угорский) язык – хантыйский язык
эрз. эст.	– эрзянское наречие мордовского языка – эстонский язык
язьв.	– коми-язьвинский язык

	-а	-е	-и	-о	-ы
-Vкша	3	13	1	11	‹–›
-Vкса	3	2	–	9	1

Названия		Названия
на -Vга			на -Vх
1. Вóдога, р.	24. Печуга, р.	52. Нодога	1. Варех, оз.
2. Вондыга,	25. Печуга, р.	(Надога), р.	2. Вондух, р.
р. (Вондога,	26. Рачмига, р.	53. Нóжига	3. Вохнух, оз.
ж. д. ст.)	27. Семига	(Нóжега), р.	4. Ингрих, р.
3. Вондога, р.	(Симига), р.	54. Пичуга	5. Керух, р.
(Вондега)	28. Сердуга, р.	(карт. Печуга), р.	6. Ламех, р.
4. Ванчуга, р.	29. Синига, р.	55. Пóрнега, р.	7. Ландех, р.
5. Вичуга, р.	30. Солдога, н. п.	56. Пучега, р.	8. Лух, р.
6. Вóдога, р.	31. Таймыга, р.	57. Пýчуга, р.	9. Люлех, р.
7. Воймега, р.	32. Танога, р.	58. Рóвдуга	10. Люлих, р.
8. Воймига, р.	33. Тоймига, р.	(Рóлдуга), р.	11. Люлих, р.
9. Воймига, р.	34. Тормыга, н. п.	59. Сендега, р.	12. Палех, п. г. т.
10. Волнога	35. Унога, р.	60. Сéндюга	(р. Палешка)
(Волнушка), р.	36. Шалега, н. п.	(Сéндега), р.	13. Парсух, р.
11. Вохтога, р.	37. Шордыга	61. Сеньдега	14. Пенюх, р.
12. Выжега	(Шордога), р.	(Сендега), р.	15. Пордух, р.
(Выжога), р.	38. Ямуга, р.	62. Сентега, р.	16. Пурех, р.
13. Ёга, р.	39. Самлёга	63. Сóвега, р.	17. Пурех, р.
14. Инега	(Самнёга), р.	64. Сóйлога, р.	18. Сасох, р.
(Инешка), р.	40. Вóзега, р.	65. Сóндога, р.	19. Саях (Саюг), р
15. Капчига, р.	41. Ёга, р.	66. Тóжега	20. Сезух, р.
16. Кистега, р.	42. Кéхтога, р.	(Тóжига, Тóжога,	21. Сердух, оз.
17. Куфтига	43. Килега	Тóжуга), р.	22. Серзух, р.
(Кувтига), р.	(Тилега), р.	67. Тóлшуга	23. Таех, р.
18. Кýртюга, р.	44. Кистега, р.	(Тóлщуга), р.	24. Тетрух, р.
19. Молога, р.	45. Корега, р.	68. Ужуга, р.	25. Тюлех, р.
20. Мулига, р.	46. Корнега, р.	69. Вóжега, р.	26. Тюних, р.
21. Мурмога, р.	47. Кочуга, р.	70. Юга, р.	27. Урдах
22. Нозыга	48. Лóхтога, р.	71. Варега	(Урдух), оз.
(Нозога,	49. Лондога, р.	(Варегово),	28. Утрех, р.
Нозага), р.	50. Лузога	бол. (теперь	29. Вóнюх, р.
23. Недуга, р.	(Лугоза), р.	н. п. Варегово)
	51. Лыстога, р.

Корья, 83	Кочера, 194
Корюга, 84, 85	Кочё́ра, 194
Косковская Курденьга, 210	Кочериха, 194
Костаново, 209	Кочехоро, 73, 77, 79, 194
Костишка, 210	Кочино, 194
Костобал, 210	Кочихра, 79, 194
Костобалка, 210	Кочкорово, 194
Костоболка, 210	Кочкурово, 194
Костома, 210	Кочкуши, 194
Котлас, 193	Кочорский, 194
Котлино, 193	Кóчуга, 194
Котляж, 193	Кочýра, 194
Котлянка, 193	Кочуры, 194
Котокша, 94	Кошкодамово, 72
Которкс, 182	Ксегжа, 103
Которово, 182	Кýданга, 183
Которосль, 182, 231, 232	Куданово, 183
Которость, 109, 110, 114, 182,	Кудасна, 183
231, 232	Кудаша, 182
Которось, 182, 231, 232	Кудашиха, 182
Котракс, 182	Кудма, 183
Котрас, 109, 182, 231, 232	Кудоша, 182
Котраха, 182	Кудьма, 183
Котрость, 109, 110	Кудянка, 183
Кóтрость, 182	Куекша, 94, 95, 98, 158
Котрохово, 182	Кужбал, 57, 58, 61, 157
Кóхлово, 194	Кужехта, 104
Коча, 194	Кужлево, 157
Кочáрá, 194	Куза, 157
Кочеварты, 194	Куземка, 157
Кочекоря, 82, 194	Кукмарь, 44
Кóчекса, 194	Кукса, 195
Кочема, 194	Куксенки, 195
Кочемары, 194	Куксóво, 17, 196
Кочемли, 194	Кукша, 196
Кочемль, 194	Кукшево, 16, 196

Мал. Кочихра, 194	Молодань, 211
Малая Юкша, 175	Молодая Меря, 167
Малое Нефро, 143, 144	Молокса, 100, 115, 211
Мамокша, 94, 98	Молокча, 211
Махра, 73, 77, 78, 79, 80	Молокша, 94, 98, 100, 115, 211
Мачевка, 186	Молома, 211
Мачево, 186	Молондайка, 211
Мачерка, 186	Молохта, 103, 115, 211
Мáчино, 186	Мондур, 186
Мачóво, 186	Монепелды, 219
Медвежий Угол, 48	Мормуж, 121
Мелша, 212	Мормушка, 121
Мерга, 169	Моториха, 196
Мергас, 169	Мотра, 196, 197
Мергель, 169	Мотря, 197
Мергуша, 169	Моцкое, 196
Мериново, 45, 46	Моча, 120, 122
Мериньё, 46	Мочевязь, 120, 122
Мерлекуры, 83	Мста, 108
Мермерины, 230	Мстера, 107, 228, 237
Мерская, 138	Муздалемское, 161
Мерские станы, 45	Мунамарь, 44
Мерский стан, 46, 47	Мундовка, 186
Мерско, 46	Мундор-Заболото, 186
Мерское, 138	Мýндорово, 186
Мерское болото, 46	Мундыр, 184
Мерщины, 50	Мундырь, 186
Мер(ь)ская, 47	Мурма, 176
Меря, 44	Мурмаж, 176, 177
Мирон, 138, 142	Мурмиш, 176
Мирские камни, 49	Мурмога, 177
Моластуха, 210	Мурмож, 177
Молахча, 210	Мýрмош, 177
Молога, 89, 211	Мурмышка, 177
Мологжа, 175	Муром, 177
Мологоща, 211	Муромец, 177

Плес Покров. у. Пошехон. у. Пыщуг Рост. у. РС Рыб. вдхр. Ряз Ряз. г. Сузд. у. Сус Твер Твер. г. Тул. г. Холм Яр Яр. г.	– Плесецкий район Архангельской области – Покровский уезд Владимирской губернии – Пошехонский уезд Ярославской губернии – Пыщугский район Костромской области – Ростовский уезд Ярославской губернии – Русский Север – Рыбинское водохранилище – Рязанская область – Рязанская губерния – Суздальский уезд Владимирской губернии – Сусанинский район Костромской области – Тверская область – Тверская губерния – Тульская губерния – Холмогорский район Архангельской области – Ярославская область – Ярославская губерния ‹Географические термины›
басс. – бол. – быв. д. – быв. н. п. – быв. с. –	бассейн болото бывшая деревня бывший населенный пункт бывшее село
вдхр. – возв. –	водохранилище возвышенность
вол. –	волость
г. –	губерния
гор. – д. –	город деревня
зал. –	залив
к. д. –	куст деревень
н. п. –	населенный пункт 257

о.	– остров
обл.	–	область
оз.	–	озеро
п. г. т.	–	поселок городского типа
пож.	–	пожня
пок.	–	покос
пос.	–	поселок
пр.	–	приток
прист.	–	пристань
пуст.	–	пустошь
р.	–	река
рр.	–	реки
руч.	–	ручей
рч.	–	речка
с.	–	село
селен.	–	селение
у.	–	уезд
ур.	–	урочище

букв.	– буквально
в.	– век
гр.	– группа
диал.	– диалектная форма
др.	– другое
кн.	– князь
напр.	– например
офиц.	– официальная форма
прич.	– причастие
сл.	– слева
см.	– смотри
спр.	– справа
ср.	– сравни

1. Вескорка, р.	9. Курка, р.	16. Сигорь, нп.	23. Янгора, р.
2. Вишкура	10. Куро	17. Сучкур	24. Корья,
(Вишкур), р.	(= Курово), оз.	(Сучкарь), оз.	топ. место
3. Воскураш, оз.	11. Ликурка, р.	18. Укогор, о.	25. Латыгор, р.
4. Качкур, р.	12. Печкур	19. Ункор, р.	26. Пиногорь, р.
5. Кочекоря, оз.	(Б. и М.), оз.	20. Ундюгерь, р.	27. Ликурга, вол., с.
6. Кура, оз.	13. Печкура	21. Учкор (Учкоро,	28. Никурга, р.
7. Курга, р.	(Пичкура), р.	Учхор), оз.	29. Якурга
8. Курга, р.	14. Пошагорь, р.	22. Конгора, р.	(Якург), р.
	15. Кучегорь, р.		30. Конногорь, р.

1. Ахробость,	3. Которость, р.	7. Шиголость, р.	10. Яхруст
верховье р. Черемуха (обширные торфоразработки) 2. Ведомость, р.	4. Лахость, р. 5. Сулость, н. п. и р. (?) 6. Черусти, н. п.	8. Салаусть, оз. (Сало, оз.) 9. Кóтрость, р.	(Яхрусть), р

1. Божа, р.	17. Кучебиж	31. Пажа I, р.	48. Имбушка II, р.
2. Вожа I, р.	(Кучебажа, Кучебаж,	32. Пажа II, р.	49. Комбыш, ур.
3. Вожа II, р.	Кучебжа), р.	33. Пажа III	50. Белбаж, р.
4. Вожа III, р.	18. Кучебож	(Пажица), р.	51. Норбож (Норбаж,
5. Вожа IV, р.	(Кучебожа), р.	34. Пажа IV, р.	Нарбож, Нарбаж), р.
6. Бердобожка	19. Логовеж	35. Пажа V	(теперь р. Мормушка)
(Пердобожка,	(Логовяж), р.	(Пажица), р.	52. Ворваж, р.
Елдобошь,	20. Лухтобажа, р.	36. Винтовеж, оз.	53. Сивеж, р.
Ердобошка), р.	21. Мочевязь, р.	37. Сырбыш, рч.	54. Ухтубуж
7. Ворговаш, р.	22. Неропажа	38. Урубушка	(Ухтобож), д., вол.
8. Егобож, р.	(Нѣропажа,	(Урбушка), рч.	55. Хáлбуж, центр
9. Инобож, р.	Неропаж), р.	39. Парсубуж, рч.	прихода (Хáлбужская,
10. Инопаж, р.	23. Онтопаж, луг	40. Норбужье, н. п.	рч.)
11. Иновеж, р.	24. Пильбиж, р.	41. Озбуш, пустошь	56. Кербаш, р.
12. Инобошка, р.	25. Почебош, р.	42. Уйвежь	57. Варваж, р.
13. Инобежка, р.	26. Рандобож, р.	(Уйвешь), р.	58. Байбаш, р.
14. Иневиж, р.	27. Серебож, с., вол.	43. Бужа, р.	59. Товяз, р.
15. Кибож, р.	28. Тонковижа	44. Гозьбуже, оз.	60. Варваж, р.
16. Коропаш, вол.	(Танковижа), р. 29. Якобыш, руч. 30. Паж, р.	(Гось-Бужье, бол.) 45. Гуньбошь, оз. 46. Неребужское, оз. 47. Имбушка I, р.

1. Ингарь, р.	10. Синкерь, р.	19. Ингерь (Большой	27. Шачингирь
2. Ингирь, р.	11. Сингир, р.	Ингерь), р.	(Шаченгерь), р.
3. Ингирь, р.	12. Сингир, р.	20. Ингорь, р.	28. Шингирь
4. Ингирь, р.	13. Сингирей, р.	21. Ингирь, р.	(Шингерь), р.
5. Неньгирь, р.	14. Сунгирь, р.	22. Ингирь, р.	29. Пéченгирь
6. Вангирь, бол.	15. Унгер (Унгарь,	23. Лынгирь	(Пéченьгирь), р.
7.Сингерь	Ундер), р.	(Лынгерь), р.	30. Лéвангирь
(Сингирь), р. 8. Сингорь, р., о. (леса?) 9. Сингер, протока из озера	16. Ингирь Большой, р. 17. Ингирь Малый, р. 18. Ингирь, р.	24. Пынгирь, р. 25. Пынгирь, р. 26. Ухтынгирь, р.	(Лéвенгирь), р.

Киучерка, 134	Колокша I, 167
Кобыльё, 46	Колокша II, 167, 118
Когаша, 158	Колонда, 167
Коги, 158	Колондыш, 167
Кожинка, 157	Колохта, 103, 167
Кожовка, 157	Колочка, 167
Кожучка, 157	Колочь, 167
Коза, 157	Колпь, 168
Козинка, 157	Кольдема, 68, 70, 71
Козица, 157	Колюга, 168, 233
Козлаковка, 157	Комбыш, 119, 121
Козленево, 157	Конгора, 82, 84
Козленец, 157	Кóндиевы Нóги, 185
Кой, 158	Кóндоба, 185
Койгоры, 158	Кондома, 185
Койка I, 158	Кондýрка, 185
Койка II, 158	Конногорь, 84, 85
Койка III, 158	Контéевка, 185
Койка IV, 158	Контеево, 185
Коица, 158	Контиево, 185
Кóкиль, 193	Контюг, 185
Кóклаж, 193	Конхро, 79
Колгора, 167	Коньтеево, 185
Колда, 71	Кора, 84, 85
Колдай, 71	Корама, 84
Колдов, 71	Кораш, 84
Колдозеро, 71	Кордоболь, 57
Колдокурья, 71	Корега, 84, 85
Колдома, 68, 70, 71, 72, 168	Кореж, 84
Колдомка, 71	Кореш, 84
Колдомский, 71	Корнать, 136
Колдомское, 71	Корнега, 136
Колдручей, 71	Корнеж, 136
Колдюга, 71	Корнежок, 136
Кóлогорье, 84	Коропаш, 121
Колокша, 94, 95, 98, 167	Корыпалово, 64

Кýкши, 17, 196	Куровка, 84
Кукшин, 196	Курово, 84
Кукшинга, 16, 196	Куромза, 84
Кунадавник, 184	Курохта, 84, 104
Кундáковка, 183	Курочина, 84
Кунда, 183	Курта, 210
Кундала, 185	Куртасово, 210
Кунди_́ ловка, 183	Куртюга, 210
Кундоболка, 64, 154, 185	Кусца, 157
Кундола, 185	Кусь, 157
Кундыла, 183	Куткабала, 168
Кунды_́ лка, 183	Кутко, 168
Кунды_́ ловка, 183	Куткобал, 56, 60
Кунды_́ нка, 183	Кутьма, 182
Кундыш, 185	Куфтига, 87
Кундышева Поляна, 184	Кухмарь, 54
Куненьгарь, 124	Кучебаж, 119, 120, 195
Куни_́ довка, 183	Кучебажа, 119, 195
Куни_́ ловка, 183	Кучебжа, 119, 120, 195
Куны_́ довка, 183	Кучебиж, 119, 120
Куньгерь, 124	Кучебир, 195
Кура, 83, 223	Кучебиш, 195
Кураш, 84	Кучебишь, 195
Курга, 83, 85	Кучебож, 117
Курдеево, 210	Кучебожа, 195
Курделево, 210	Кучебожь, 195
Курденьга, 210, 235	Кучегорь, 82, 195
Курдобалово, 56, 210	Кучема, 195
Курдобово, 210	Кученево, 195
Курдома, 72, 210	Кучепалда, 145
Курдубово, 210	Кучерба, 195
Курдумово, 210	Кучерга, 195
Курдюга, 210	Кучерпага, 195
Курдюм, 210	Кучерское, 195
Курка, 83	Кучеры, 195
Куро, 83	Кучинка, 195

Пенюх Бол., 198	Печеньгирь, 159
Пенюх Мал., 198	Печерда, 159, 160
Пенякша, 98, 198	Печехотцкое, 104
Перта, 71	Печехоцкое, 159
Пертема, 71	Печехра, 77, 79, 159, 160
Пертнаволок, 71	Печехта, 104, 105, 159, 160
Пертова, 71	Печкур, 82, 159, 160
Пертозеро, 71	Печкура, 82, 159, 160
Пертома, 68, 71	Печуга, 89, 159
Пертоя, 71	Печуга I, 159, 160
Пертручей, 71	Печуга II, 159, 160
Пертуга, 71	Печухня, 159, 160
Пертюг, 71	Печухта, 102, 104, 108, 159, 160
Пес-еденьга, 199	Печхало, 77, 79, 159, 160
Песколдыш, 199	Печхар, 77, 79, 159, 160
Пёскуш, 199	Пешпарт, 172, 188
Пéсома, 199	Пига, 173
Песохоть, 103, 105, 199	Пи_́галиш, 173
Песта, 161	Пиги, 173
Пестеньга, 161	Пиголеш, 173
Пестенька, 161, 162	Пиголоса, 173
Пестовка, 161, 162	Пижмарь, 44
Пестуш, 161, 162	Пиздома, 161
Песья Деньга, 235	Пизлеево, 160, 161
Печевка, 159	Пилес, 198
Печегда, 102, 103, 104, 105, 106,	Пилига, 198
115, 126, 159	Пили_́говка, 197
Печегда I, 159, 160	Пилис, 198
Печегда II, 159, 160	Пильбиж, 120, 198
Печегда III, 159, 160	Пилюг, 198
Печелга, 159, 160	Пилюжок, 198
Печелда, 159, 160	Пиля_́ гинцы, 197
Печелка, 159, 160	Пинега, 61
Печенгирь, 124, 126, 127, 159,	Пинегъ, 61
160, 173	Пинеж Бол., 198
Печенка, 160	Пинор, 198

3

От научного редактора

13

Мерянская линия А.К. Матвеева

24

Содержание

1. Топонимия исторических мерянских земель

26

2. Субстратная топонимия мерянского типа на Русском Севере

3. Заключение. Мерянская проблема и субстратнаятопонимия Русского Севера

Предисловие

1. Топонимия исторических мерянских земель

1.1. Постановка вопроса

34

37

1.2. Русская топонимия как источник сведений о мере

1.2.1. Этноним меря и его отражение в русской топонимии

47

1.2.2. Названия культовых камней в исторических мерянских землях

1.3. Географические термины-детерминанты в субстратной топонимииисторических мерянских земель

1.3.1. К проблеме выявления географических терминов в субстратной топонимии

1.3.2. Детерминанты ойконимов

60

68

71

1.3.3. Детерминанты лимнонимов

75

80

82

1.3.4. Детерминанты гидронимов

94

107

108

111

114

120

121

От составителя

1.4. Субстратные основы в топонимии исторических мерянских земель

1.4.1. Предварительные замечания

вёкса

виж-, выж-

ки-, кив-

корн-

лап-

локс-

локш-

лонд-

нер-

нефр-

палд-, палт-

сахт-

согр-, сохр- ~ шохр-

тумб-, тун(ь)б-, тюмб-, тюн(ь)б-

чухл-

шач(а)-

шельш-

шокш-

1.4.3. Флоравонд-

кин-

кож-, куж-

кои-, кой-, куй-

лёл-, люл-

пекш-

печ-

пизл-

пизд-, пист-

сел-

том-

тум-

шаб-

шарн-, шерн-, шорн-

шол-

шуд-

якоть

1.4.4. Фауна вирг- (верг-)

иг-

кол-

кутк-

луй-, лы-

3. Заключение. Мерянская проблема и субстратная

топонимия Русского Севера

1.3. Географические термины-детерминанты в субстратной топонимии

исторических мерянских земель

1.4.3. Флора

вонд-

<л. 123> кокл-, котл-, кохл-

кокл-

СУБСТРАТНАЯ ТОПОНИМИЯ

РУССКОГО СЕВЕРА
IV

Пинюг, 198	Покша, 199, 200
Пинюг Бол., 198	Пóнга, 187
Пинюг Мал., 198	Понехра, 77, 79
Пинюга, 198	Поныхарь, 77, 79
Пинюжка, 198	Порда, 188
Пинюжок Мал., 199	Пордух, 188
Пиняш, 199	Порехть, 103
Писарь, 199	Порнега, 188
Писеваж, 199	Порныш, 188
Пистега, 161, 162	Порнышиха, 188
Пистома, 161	Порогжа, 175
Пистяки, 161, 162	Портюг, 187
Писурь, 199	Портюг(а), 187
Писюрь, 199	Потозеро, 70
Пи_́чево, 199	Почебош, 117, 173
Пи_́чеж, 199	Поченгирт, 124, 127, 173
Пиченбал, 64, 154	Почепалово, 56, 58, 173
Пичесь, 199	Пошагорь, 82, 83
Пичингуши, 199	Пошехонье, 165
Пичкиха, 199	Пужбал, 189
Пичкура, 199	Пужбол, 189
Пичуг, 199	Пужболо, 56, 60, 61
Пичуга, 89, 199	Пузехра, 73, 77, 79
Пичужа, 199	Пулохма, 200
Пищур, 199	Пулохна, 200
Платуновская Тюньба, 148	Пулохня, 200
Под Тюньбами, 148	Пумарь, 44
Пода, 187	Пунтрохоть, 103
Подакша, 98, 100, 187	Пура, 200
Пóданжа, 187	Пурежка, 200
Подмаж, 187	Пурех, 200
Подокса, 100, 187	Пурешек, 200
Подоксты, 187	Пурешка, 200
Подом, 187	Пурешок, 200
Подонжа, 187	Пурка, 200
Подыкса, 100, 187	Пурновка, 188

Семига, 87, 208	Синие камни, 49, 51
Сенга, 214	Синий камень, 50, 51
Сенгилей, 214	Синишка, 201
Сенгилейка, 214	Синкерь, 124
Сенег, 214	Синорья, 201
Сенеж, 214	Синоха, 201
Сенежское, 214	Синулка, 201
Сеньга, 214	Синур, 201
Серахта, 103	Синча, 178
Сердух, 93	Синчуваж, 178, 234
Серебрянка, 128	Синюха, 201
Серзух, 93	Скивеска, 133
Серобож, 117	Смехро, 77, 79
Серокша, 94	Согорза, 147
Сибол, 57	Согорье, 147
Сивеж, 122	Согра, 147
Симýшинка, 209	Содима, 202
Сима, 208	Содинцы, 202
Симанга, 208	Содошка, 202
Симатово, 209	Содыша, 202
Симачиха, 208	Содышка, 202
Симига, 208	Сойлога, 178
Симизинская, 208	Солдобохоть, 103
Симинка, 208	Солебал, 57
Симка, 208	Сольдобохоть, 102
Сингер, 124	Сомбал, 57
Сингер(ь), 128	Сонехта, 104
Сингерь, 124	Соногда, 103
Сингир, 124	Сонохта, 102, 104
Сингирей, 124	Соренжа, 201
Сингирь, 124	Сорож, 201
Сингорь, 124	Сóрок, 201
Синеба, 201	Сорокса, 115, 201
Синжан, 178	Сорокша, 94, 99, 115, 201
Синжаны, 178, 234	Сорохта, 104, 115, 201
Синига, 201	Сороча, 201

Урдах, 189	Ухтома I, 213
Урдома, 68, 71, 72, 189	Ухтома II, 213
Урдомисиха, 189	Ухтомка, 105, 213, 214
Урдомка, 71	Ухтохма, 105, 108, 213, 214
Урдух, 189	Ухтубож, 213
Урдюга, 71	Ухтубуж, 122, 126, 213
Урдюжское, 71	Ухтубужская, 213
Урдярьозеро, 71	Ухтубужская волость, 122
Уртма, 189	Ухтубужское, 213
Уртьма, 189	Ухтынгирь, 124, 126, 127, 213
Ус, 110	Ухтынгирька, 213
Уса, 110	Ухтыш, 213
Усольская гора, 151	Уча I, 204
Успенская гора, 151	Уча II, 204
Уста, 110, 223	Уча III, 204
Устанка, 110	Уча IV, 204
Устань, 110	Ученжа, 204
Устека, 111	Ученжское, 204
Устишка, 110	Учкор, 82, 204
Устомка, 110	Учмер, 229
Устон, 110	Учхор, 77, 79, 204, 205
Устонь, 110
Устренка, 110	Х
Устье, 110, 223
Устья, 110, 111	Халбуж, 122, 213
Устюг, 110	Халбужский, 122
	Хихиболы, 57, 59
Усье, 110
Усья, 110	Хотимерка, 230
Ухта, 105, 107, 108, 110, 111,
113, 114, 213	Ч
Ухтанка, 105, 213	Чалекса, 94
Ухтенгирь, 213	Чёлмохта, 108, 111
Ухтингирь, 213	Черемисское, 127
Ухтобож, 122	Череповесь, 44
Ухтома, 71, 105, 107, 108, 213,	Черная, 206
214	Черной, 206

Шинпал, 206	Шокша V, 155, 156
Шинпалка, 206	Шокшанка, 155
Шинпол, 206	Шокшово, 155, 156
Ширдома, 66	Шолешка, 165
Широдома, 66	Шоловка, 165
Широдьма, 66	Шолокша, 165
Шиха, 216	Шолохонь(е), 165
Шихáлка, 216	Шолошево, 165
Шихмари, 216	Шолтома, 68
Шихобалово, 216, 219	Шольша, 155
Шихода, 216	Шоля, 165
Шишадам, 66, 216	Шомокса, 94
Шишаданов Овин, 216	Шомокша, 101
Шишебольцево, 57, 68, 216, 217	Шомохта, 103
Шишедам, 66, 68, 217, 218	Шордега, 175
Шишеданов Овин, 218	Шордик, 175
Шишедом, 216	Шордога, 88, 175
Шишелка, 217	Шордуг, 175
Шишелова, 217	Шордыга, 88, 175
Шишеловка, 217	Шорна, 164
Шишелово, 217	Шорнега, 164
Шишелово I, 216	Шорнога, 164
Шишелово II, 216	Шортюг, 175
Шишелово III, 216	Шотукша, 94
Шишелово IV, 216	Шохорка, 147
Шишелово V, 216	Шохра, 147
Шишелово VI, 216	Шохрёнок, 147
Шишилово, 217	Шохромка, 147
Шишленда, 217	Шуга, 59, 219
Шишлово, 216	Шугарово, 219
Шишолово, 217	Шугаровская, 219
Шокша, 29, 30, 155, 156	Шугома, 219
Шокша I, 155	Шугорка, 219
Шокша II, 155	Шугорь, 219
Шокша III, 155	Шуда, 165
Шокша IV, 155	Шуда I, 165