Чудца - народное название местности и населения деревень Дьяконовской сельской администрации Буйского р-на Костромской обл. Особая репутация чудцы находит выражение в устойчивых стереотипах и речевых формулах, одна из которых – "страна чудес". Местные жители называют себя чудца белоглазая.

Самоназванию "чудца" может быть два объяснения. Первое – это обрусевшая группа автохтонного финно-угорского населения, известного пришедшим сюда христианам под именем "чудь". Второе объяснение: нынешние жители – потомки христиан, пришедших в эти места и сохранивших имя "Чудца" только как название местности (здешний церковный приход назывался Никола-Чудца)

Итак, Чудца - народное название местности и населения деревень Дьяконовской сельской администрации Буйского р-на Костромской обл. (в дальнейшем, когда речь пойдет о местности, мы будем писать ее название с прописной, а когда о населении – то с малой буквы). Особая репутация этой локальной группы резко выделяет ее среди окружающих, фактически создавая ей статус “уникальной”. На примере чудцы и ее восприятия соседними жителями мы рассматриваем параметры “уникальности”, т.е. признаки этого статуса в традиционной системе представлений.

В этой статье будут представлены результаты двух поездок – 2000 и 2001 гг., – имевших характер этнографической разведки. Их целью, наряду с обычным этнографическим обследованием, была фиксация авто- и экзостереотипов, в которых манифестируется особая репутация чудцы.

В литературе удалось обнаружить лишь единичные и очень краткие упоминания о селе и церковном приходе Никола-Чудца (Смирнов 1921, с.31; Самарянов 1876). Комплексных описаний чудцы как особой локальной группы, сведений об особенностях самосознания и репутации местных жителей, а также самого слова "чудца" в качестве их самоназвания в литературе и архивных источниках нами не обнаружено, что и побудило предпринять такое описание на основании данных, собранных в ходе экспедиционных поездок. В результате их подтвердилась устойчивость репутации чудцы как необычной группы и выявился набор приписываемых ей отличий. В качестве отличительных признаков упоминаются свойства местности (глушь, отдаленность, бездорожье, медвежий угол, лесная сторона) и особенности населения (черты внешности и характера, особый говор).

Эти признаки мы рассматриваем как "параметры уникальности", значимые для традиционного мировосприятия, т.е. характерные для народной традиции элементы и средства культурного конструирования особого статуса локальной группы. Сразу заметим, что признаки-особенности чудцы, о которых идет речь, – отнюдь не всегда действительно присущи только чудце, чаще наоборот, они фиксировались нами также и у соседей. Это не столько реальные отличия, сколько стереотипы, т.е. представления о чудце и параметрах ее своеобразия: представления, определяющие отношение к этой группе как к иной, не такой как "мы".

Эти признаки, следовательно, нужно рассматривать как средства конструирования культурного барьера или дистанции между этой и прочими группами. Каждый из приписываемых чудце "уникальных" признаков означает отличие, т.е. указывает на стратегию различения, и представляет собой, по существу, метку культурного барьера, отделявшего чудцу от соседних локальных групп.

Итак, проанализируем набор наиболее устойчивых экзо- и автохарактеристик чудцы – параметров ее "уникальности".

Страна чудес

Особая репутация чудцы находит выражение в устойчивых стереотипах и речевых формулах, одна из которых – "страна чудес". "Однажды, на исходе зимы, – вспоминает костромской журналист и писатель К. Абатуров, – редактор схлопотал мне командировку в самую дальнюю лесную округу, именуемую в народе "страной чудес". Погляжу, думаю, что это за "страна чудес", где я еще не бывал, только по карте знал, что это была округа лесная, расположенная на северо-востоке района, по соседству с Вологодской областью" (Абатуров 1996, с.54).

Речь идет о поездке в с. Дьяконово в начале его журналистской карьеры, в 1930-е гг. Выражение “страна чудес” бытует и до сих пор. На наш вопрос, чем объясняется название “чудца”, местные жители отвечали: "Ня знаю… “Страна чудес”, говорят…" (д.Шелыково. Ж ок.1925 г.р.). Другое выражение, встречающееся в характеристиках чудцы – "нация", употребляющееся, разумеется, метафорически.

Некоторые наши собеседники, настаивая на своеобразии чудцы, не могли назвать конкретных отличий: "И не знаю чем, а все равно нация какая-то", – говорили, например, жители соседней и очень близкой к Чудце Тутке. Надо подчеркнуть, что по своему самосознанию чудца относится к русскому этносу, как и по мнению соседей, несколько менее уверенному:

"Руськие поди ж то. Но моэть, какия и не руськие жили, ведь раньше, раньше, может совсем другие люди жили" (д.Токарево, Елегинская с/а).

Нужно подчеркнуть, что нынешняя чудца по своему самосознанию, языковой и этнокультурным характеристикам принадлежит к русскому этносу и выделяется среди окружающих селений на правах локальной, а не национальной общности.

Слова "нация", "страна" и т.п. используются по отношению к ней окружающим населением не как этноопределители, а как маркеры особой репутации и средства культурного дистанцирования.

В том же ряду стоит и ее название "чудца", апеллирующее к чудской легенде.

Чудская идентификация

Местные жители называют себя чудца белоглазая, под таким же именем известны и в соседнем с.Курилово (Ферапонт) – т.е. в отношении к ним актуализируется формула, традиционно относимая к легендарной чуди. Чудская легенда функционирует в данном случае фактически как один из символов идентичности местных жителей. Это не позволяет нам совсем обойти этноисторическую тему.

Самоназванию "чудца" может быть два объяснения.

Первое – это обрусевшая группа автохтонного населения, известного пришедшим сюда христианам под именем "чудь". В пользу такой версии говорит и уменьшительная форма, характерная для экзонимов, и отсутствие легенд о столкновениях предков нынешних жителей с чудью, и вполне повседневная идентификация с нею, характерная, по наблюдениям В.В. Пименова, для вепсов (Пименов 1965, с.120, 155).

Второе объяснение: нынешние жители – потомки христиан, пришедших на смену автохтонному дохристианскому населению и сохранивших имя "Чудца" только как название местности (здешний церковный приход назывался Никола-Чудца). Это название, потом уже вторично перенесенное на население, могло обусловить его особую репутацию на основе реконструкции "чудской легенды".

Финно-угорские корни в местных диалектизмах заключаются в фонетических особенностях говора. Это следы дорусского субстрата.

Местность Чудца находится в зоне распространения "чудской" (производной от чуд-, чух-) топонимики, около южной границы реконструируемой исследователями области расселения известной по летописям заволочской чуди и распространения связанных с нею преданий и летописных известий (Пименов 1965, с.141, рис.10), хотя собственно в рассматриваемой местности бытование подобных преданий нами не обнаружено.

Чудца находится у южной границы ареала распространения гидронимов на -ньга (-еньга), топоосновы которых расшифровываются как из прибалтийско-финских, так и из волжско-финских (мерянского, марийского) языков, т.е. язык оставившего их населения должен был занимать промежуточное положение между двумя этими ветвями.

Чрезвычайно компактный плотный ареал гидронимов на -ньга, по данным А.К. Матвеева, интерпретируется как этнотерритория заволочской чуди, а реконструируемый по топоосновам древний финноугорский язык – как чудской (Матвеев 1960; 1964, с.190 – 191; Рябинин 1995, с.17 – 19).

Чудца находится на южной окраине этого ареала, и одна из относящихся к ней деревень носит название Печен(ь)га, по одноименной реке, впадающей в р.Кострому недалеко от этой деревни.

По историческим свидетельствам, приводимым исследователем церковной истории В.А. Самаряновым (1876), "обитатели Чудской волости, расположенной к северу от Галича, в XIV в. говорили "по-чудски"" (Археология 1997, с.195).

На карте, приводимой в монографии Л.И. Ивиной (1985), фигурирует Чудская волость, расположенная южнее Галича, примерно там, где в XIX в. был приход Троица-Чудцы (на нынешней карте, составленной по сведениям конца 1980-х гг., с.Троица-Чудцы обозначено как нежилое).

Интересующая же нас местность (Чудцовская волость XIX в.) расположена к северо-западу от Галича. Заметим, что нельзя исключать связи между обоими "чудцовскими" приходами. По воспоминаниям жителей северной чудцы (т.е. с. Дьяконово), одним из мест, куда они ходили по обету на богомолье, было с.Сумароково, примерно в 70 км к югу (по прямой) от Николо-Чудцы, на водоразделе рек Письма, Шача и Тебза; примерно в 35 км отсюда, между верховьями Тебзы и истоком р.Кусь, находился приход Троица-Чудцы. Путь от него до Сумароково укладывается в продолжительность светового дня (вдвое ближе, чем от Николо-Чудцы), так что жители обоих "чудских" приходов вполне могли встречаться там, приходя на богомолье.

Погост Илья Пророк на Тутке

На материале наших прежних наблюдений в разных районах русского Севера и Поволжья (Пинега, Северная Двина, Кировская обл.) мы замечали, что по обету на богомолье часто ходят в места исхода, прежние места обитания, что позволило нам говорить о своеобразной "памяти территории" (Щепанская 1995). Трудно сказать, насколько эта гипотеза применима к рассматриваемому случаю, но, во всяком случае, он ей не противоречит.

По свидетельствам конца XIX ст., жители севера Костромской губ. ходили по обетам также в Александро-Свирский монастырь (более 450 км от Николо-Чудцы). Идя в другие монастыри – на Соловки или Валаам, – они также обязательно останавливались в Александро-Свирском монастыре, причем время похода специально подгадывали к празднику его главной иконы св.Троицы. По обычаю, богомольцы оставались в этой обители до тех пор, пока мощи св.прп.Александра Свирской обители чудотворца после празднования Троицына дня не перенесут из Троицкого собора в место их постоянного пребывания, и только после этого отправлялись дальше (АРЭМ, д.627, л.6). Нам важно отметить, что именно Александро-Свирский монастырь был узловой точкой, от которой расходились другие дороги. Он был основан (датой основания считается 1484 г.) в землях Обонежского ряда, в те времена и по сей день населенных вепсами.

Вепсские поселения небольшими группами располагаются и к югу отсюда. В Бокситогорском р-не, на юге Ленинградской обл., также в местах традиционно вепсского расселения, имеется, между прочим, станция под названием Чудцы (примерно 170 км к югу от Александро-Свирского монастыря).

На востоке Бокситогорский район граничит с Куйской (вепсской) национальной волостью Бабаевского р-на Вологодской области, расположенной в пределах земель бывшего Белозерского княжества, где, по свидетельству путешественника XVI в. С. Герберштейна, аборигены говорили на своем языке, хотя понимали и по-русски (Лашук 1969, с.212). Это население обычно отождествляют с заволочской чудью. По замечанию В.В. Пименова, в официальных документах XIX ст. вепсов называли "чудь", а сами они не только вели свое происхождение, но и прямо отождествляли себя с легендарной чудью (Пименов 1965, с. 120, 155).

Земли Белозерского княжества непосредственно примыкали к территории, на которой мы застали исследуемую нами чудцу. Для того, чтобы судить об этногенетической близости этой группы и вепсов Белозерья и Обонежья, следовало бы сопоставить их культурно-этнографические комплексы, что представляется нам ближайшим направлением исследований, как полевых, так и архивных.

Чудской Христос с Тутки

Отметим, что у костромской чудцы поминальными днями были не только 3, 9 и 40, как у русских, но и 20-й день после смерти человека, так же, как у вепсов Ленинградской области. Сходна с вепсскими и планировка большинства чудцовских поселений (беспорядочная) и жилищ (с печью, расположенной в центре жилой избы).

Подробное сопоставление вепсского и чудцовского культурного комплексов, впрочем, выходит за рамки настоящей статьи, в которой мы рассматриваем чудскую тему только как один из параметров, определяющих своеобразие репутации исследуемой локальной группы.

В наши дни наименование "чудца" по отношению к населению окрестностей с.Дьяконова не имеет значения этнонима, а используется как указание на своеобразие здешней местности ("страна чудес") и ее жителей ("чудца белоглазая", "чудаки-дураки") и отчасти само способствует сохранению обособленности данной локальной группы. Можно отметить еще, что южнее, например, в Елегино и Залесье, слово чудь используется синонимично встречающимся в других локальных традициях словам блазь, мленье, кажется, пугает, –для описания встреч с нечистой силой, демоном, нежитью, т.е. как термин отчуждения.

Приход Николо-Чудца

Вне зависимости от того, считать ли современную чудцу потомками автохтонного дорусского или расселившегося здесь христианского населения, возникает вопрос о причинах долгого сохранения самого названия "чудца".

Николаевская церковь в Чудце (Николо-Чудцы)

По всей вероятности, это связано с тем, что имя "чудца" перешло в название местного храма и прихода. В к. XIX – начале XX вв. Чудцовская волость включала три обширных куста деревень: Дьяконово, Тутка (по р. Тутке, впадающей в р. Кострому северо-восточнее Дьяконова) и Демьяново (ныне относится к Вологодской обл.). Название "чудца" сейчас относится к части б.Чудцовской волости, совпадаюшей с границами прихода Николо-Чудца (или, по документам XIX в., Никола-Чудцы). Его центр – погост Николо-Чудца – расположен на высоком холме у впадения ручья Николка (Никольского) в р.Кострому. Каменный храм, освященный в честь свт.Николая Чудотворца, был построен в 1808 г. и закрыт властями в 1930-х гг., однако не был разрушен.

Между тем, существование самой чудцы относят и к гораздо более древним временам, считая ее автохтонным населением. На наш вопрос: "давно ли чудца здесь живет?" местные жители уверенно отвечают: "А вобше все время" (А. Шипова, д.Шелыково). Некоторые утверждают, что все население Буйского района и города Буя происходит от чудцы: "Там считай что все население – деды-прадеды, считай, что здесь из чудцы. У многих (из чудцы. – Т.Щ.) в Буе родственники. В основном, все коренные" (Ж, 1925 г.р., д.Печенга).

Ни разу не пришлось слышать преданий о приходе чудцы или ее предков из других мест. Наоборот, все, кому был задан такой вопрос, утверждали, что чудца жила здесь всегда, подчеркивая ее особую склонность к оседлости.

Ядром чудцы следует считать, по-видимому, Зарековье, т.е. левобережную часть приходской территории. В этой части расположены местные древности: В.А. Смирнов упоминает, в частности, "группу небольших курганов" возле с.Чудца, а также пещерку треугольной формы в крутом берегу р.Костромы, протекающей неподалеку; в этой пещерке, по местному преданию когда-то скрывались разбойники. Расположенный здесь же под храмовым холмом обширный луг, называемый Татарские наволоки, предание связывает с нашествием татар, которые по пути в Солигалич зимовали будто бы здесь и даже строили временные жилища – зимницы (Смирнов 1921, с.27, 31).

Отметим, что эти предания идентифицируют как самое древнее именно место возле храма, в излучине р.Костромы, – т.е. в Зарековье.

Этнография

Наша задача здесь – проанализировать этнографический материал, принимая к сведению приведенные исторические обстоятельства, как возможные факторы обособления рассматриваемой местности. Итак, перейдем к конкретным стереотипам, определявшим особую репутацию чудцы в глазах костромичей, и к анализу коммуникативных ситуаций, в которых были значимы эти стереотипы.

Характер местности

Ряд устойчивых характеристик чудцы относятся к особенностям ее местоположения. Обычно подчеркиваются такие его качества, как отдаленность и труднодоступность (глушь, бездорожье), малоосвоенность, неокультуренность местности (лесная сторона, медвежий угол). Чаще всего указывают на отдаленность чудцы:

"Да ну, чудца где-то и есь, а я не знаю. Далеко ведь она от нас, чудца",

– говорили нам в д.Токарево (Елегинской с.а.), несмотря на то, что исторически у них были связи с чудцой: оттуда ходили по обету в местный приходской храм в с.Ушаково и к расположенному поблизости (в 4 км за д.Носково) святому источнику (на Батин ключ).

"Это где-то за Талицей,

– весьма неопределенно локализуют чудцу жители Залесья, – где-то в той стороне. Но я в Талице тоже бывал, а в чудце-то нет… Там еще дальше. А после чудцы – там ничего нет. Потому и зовут "темный угол". Там где-то в глухомани лесовой".

"Вот здесь ширь,– поясняет жительница д.Горка, в 1,5 км от Залесья. – Вот здесь ширь считается, а там как-то темно…"

Чудца считалось труднодоступной из-за отсутствия хороших дорог: нынешнюю асфальтированную дорогу от Буя до с.Дьяконово проложили несколько лет назад. До этого надежную связь обеспечивал лишь санный путь. Летом, по свидетельству Л.А. Филимонова, добраться туда можно было только трактором. О том же говорили нам и бывшие жители Тутки: "Там дороги так даляко, кругом грязь, трактора тоже вязли, болотины все большие".

О своей местности говорят "глушь", "угол", "захолустье", "гроб". Такое восприятие может быть связано с периферийным положением чудцы по отношению к культурным центрам.

На протяжении всей своей истории, находясь в составе разных административных единиц, эта местность располагалась около их границ. В первой половине XIII в., в период татарских походов, она лежит на крайнем севере Владимиро-Суздальского княжества. В последней трети XIV в. в составе Галичского княжества окончательно присоединяется к Великому княжеству Московскому, пребывая на самой его северной границе вплоть до присоединения соседних Вологодских и Устюжских земель (самый конец XIV – первая четверть XV в.).

На карте Делиля (составленной в 1705 – 1706 гг., предположительно по русским чертежам 1590-х гг.) верховья р.Костромы, где ныне мы нашли чудцу, обозначены у самой юго-восточной границы Вологодской части Двинской земли, соприкасаясь с Галичскими и Костромскими землями (Рыбаков 1974, с.51).

В конце XVIII в. эти земли были переведены из Вологодской в Костромскую епархию. Именно к этому времени молва относит строительство нынешнего каменного храма Николо-Чудца(ы). В XIX – начале XX в. Чудцовская волость находится на крайнем западе Солигаличского уезда Костромской губ., после революции переводится в Буйский район, где также находится на самой периферии, на сей раз северо-восточной. Таким образом, находясь в составе разных административных единиц, описываемая местность имела статус их дальней окраины, что и обусловило, вероятно, ее репутацию как глухой, темной, малоосвоенной и труднодоступной.

Характеристики жителей

Наряду со свойствами местности, где располагается Чудца, традиционные стереотипы фиксируют и характеристики здешнего населения: его внешности, характера, быта и образа жизни.

Рассмотрим наиболее часто встречающиеся стереотипы, обращая внимание на то, как они влияли на контакты между чудцой и окружающими локальными группами. Лесные занятия С представлением об отдаленности и малой освоенности территории чудцы связано постоянное подчеркивание ее "лесного" образа жизни. Среди главных занятий и источников дохода местных жителей источники XIX – начала XX вв. указывают заготовку и сплав леса. На всю зиму мужчины и подростки из Чудцы уезжали в лес (в сторону рр. Талицы, Тутки и Конногорь), где рубили лес и вывозили на полой, т.е. затапливаемый в половодье берег реки. Готовили плоты, которые сами же весной и сопровождали до Буя или Костромы.

Значительная роль лесного промысла в системе самообеспечения чудцы отмечается как в наших современных записях, так и в источниках конца XIX столетия (АРЭМ, д.612; Жбанков, с.21 – 22). Чудца характеризуется как лесной народ, живущий лесом, причем в описаниях лесозаготовок подчеркивается примитивные особенности быта (лесные избушки с открытым очагом и т.д.) и образа жизни, которую чудцане вели фактически на протяжении полугода.

Еще одна устойчивая характеристика чудцы – "медвежий угол" – также связана с лесом, а возможно, с занятиями и верованиями населения. До сих пор в здешних местах много охотников, среди объектов охоты нередко упоминаются медведи.

Сотрудник КИАМЗ Лев Анатольевич Филимонов, вспоминая, как проходил педагогическую практику в с.Дьяконово (в 1961 г.), рассказывал, что "за четыре месяца школа съела четырех медведей на всякие празднества": к каждому празднику муж одной из учительниц отправлялся с ружьем в лес и приносил медведя для торжественного стола. Л.А. Филимонов рассказывал об этом как об одном из проявлений своеобразия чудцы. Лев Анатольевич говорил об особом отношении к медведю, в частности, упоминал обычай прибивать над притолокой у входа в хозяйственные постройки медвежью лапу в качестве оберега.

Существование этого обычая подтвердил нам и тридцатилетний егерь в с.Дьяконово, уточнив, что лапу прибивают у двери в охотничью избушку.

Вынесем за скобки напрашивающиеся параллели находкам глиняных медвежьих лап в погребениях автохтонного финно-угорского населения на территории Костромской обл., которые принято считать мерянскими. Здесь нам достаточно упомянуть связанный с медведем обычай как один из признаков, по которым определяется своеобразие чудцы в глазах сторонних наблюдателей.

“Позаткненность”

С отдаленностью чудцы от центров и дорог связан комплекс приписываемых ее жителям черт, который в Залесье определили как "позаткненность": "Ну там маленько позаткненные, позаткненный народ… они мало куда ходили гулять" (Ж 1924 г.р.).

Под этим понимали склонность к оседлости, малоподвижность; некоторую отсталость – т.е. особенности, обычно приписываемые жителям глухомани. По существу, речь идет о комплексе стереотипов, связанных с ощущением культурной дистанции. Самой, пожалуй, устойчивой характеристикой чудцы считается ее оседлость.

В глазах самих ее представителей это качество принимает порой идеологический смысл одной из основных ценностей, традиций или моральных основ их образа жизни.

В целом по Солигаличскому уезду в это время были чрезвычайно распространены отхожие промыслы. Большая часть мужчин уходила на заработки, дома оставались почти одни женщины, так что Д.Н. Жбанков назвал статистико-этнографический очерк Солигаличского уезда "Бабья сторона" (1891).

На этом фоне, по его сведениям, резко выделялась Чудцовская волость, крестьяне которой "ходят на сторону крайне мало: 9 по годовым паспортам и 11 по полугодовым, что составляет менее 1% всего мужского населения" (Жбанков 1891, с.21 – 22). Общее население Чудцовской волости, по данным волостного правления, в 1907 году составляло 5714 душ обоего пола (Список, 1913). При этом ежегодный отъезд почти всего мужского населения на вырубку леса и вывоз его на полой (т.е. затопляемый весенним половодьем берег), к местам сплава, расценивался не как поездка, а как промысел на своей собственной территории, которая, очевидно, понималась весьма широко. Такое представление просматривается и в словах нынешних жителей о том, что раньше "все это место", вплоть до самого Чухломского озера, было "наше", всюду жила чудца, а само озеро называлось Чудским.

Жители селений, лежащих к юго-востоку от чудцы, говорят о ней как о “темной” (что, вероятно, связано с представлением об отдаленности и изолированности, о чем шла речь выше): "Темна, конечно темная". – "А почему темная?"– спрашивает собиратель.–"Да ну, просто они этого не знали ничего, что мы знали",– отвечает жительница д.Горка (около Залесья), основываясь в основном на общих стереотипах, а не собственном опыте общения с чудцанами, который сводился к единичным встречам.

Женитьба

Браки с чужими иногда отмечались, но считались непрестижными. Склонность к эндогамии может быть связана с вышеупомянутой демографической пропорцией (достаточное количество женщин), а также с характерным для чудцы "автохтонным" самосознанием, покоящемся на безусловной ценности и поощрении оседлой жизни на одном месте. Предпочтительная эндогамия могла бы быть объяснением и зафиксированной нами "односторонности" чудцовского гостеприимства.

Праздничная гостьба традиционно связана с родственными связями по женской линии. Ходили в гости к родственникам жены (своякам), т.е. туда, откуда брали жен. Круг селений, объединенных взаимной гостьбой, одновременно составляли и брачный круг. Именно в праздники знакомилась молодежь разных деревень и осуществлялся выбор брачного партнера. Взрослые ходили в гости к родственникам жены; молодежь устраивала свои собственные гуляния на улице или в съемной избе. Избу снимали и, следовательно, принимали гостей обычно девушки. Иногда они собирались поочередно друг у друга, либо в доме, где было несколько девушек-невест. Из других деревень к ним приходили по преимуществу парни (именно такая ситуация изображается в фольклоре и воспоминаниях как нормативная, хотя на практике были разные варианты).

Праздничные гуляния молодежи рассматриваются традицией как ситуация выбора парнями невест в другом (там, где празднуют) селении, т.е. опять-таки, принимающая сторона рассматривается как дающая жен. Если в Чудцу по обычаю редко брали жен со стороны, то не было и поводов для постоянной гостьбы вне пределов своей локальной группы. Если сама чудца славилась своей "добротой" (в ситуации приема гостей), т.е. в общественном мнении по преимуществу принимала (а не поставляла) гостей, это должно означать, что она традиционно поставляла жен для окружавших ее локальных групп. Заметим, что в преданиях источником жен обычно выступает более старая, автохтонная на данной территории, группа.

Один из обычных мотивов преданий о заселении мест и основании деревень – женитьба пришельцев на местных женщинах. Пришельцы, как правило, это небольшое мужское сообщество (2 – 5 человек): беглые, дезертиры, разбойники, нередко братья. Женившись на местных женщинах, они начинают строиться, расчищают поля, т.е. дают начало новому селению. Подобный мотив в скрытом виде присутствует и в приводившемся выше предании об основании правобережных деревень чудцы пятью братьями – сыновьями пришельца. В наших полевых материалах есть указания на браки чудцовских девушек на Тутку, в Пензино и даже в Верхний Березовец (единичный случай), а также в Залесье и Елегино.

Внешность

Среди устойчивых характеристик чудцы едва ли не самая распространенная – "чудца белоглазая". Она встречалась нам и в качестве автостереотипа (чаще на правом берегу, в дд.Печенга, Боярское, Холодилово), так и в устах жителей сс.Залесье и Плещеево. Различается восприятие этой формулы. Сами чудцане пытаются дать ей рациональное объяснение: "Белоглазая называется чудца, белоглазая… Есть и черные глаза, но больше-то серые" (д.Холодилово, Ж 1924 г.р.). "Чудца белоглазая", говорили. – "А почему?" – "А сероглазых-то больше. У нас черных-то ведь мало" (д.Боярское, Ж 1925 г.р.).

В Залесье же эту формулу воспринимают как прозвище, не сопоставляя с реальными антропологическими отличиями:

"Чудца белоглазая". – "А действительно у них светлые глаза?" – "Да нет, это просто так называли". – "Только дразнили так: чудца белоглазая".

Как мы уже говорили, между Залесьем и чудцой не было систематического общения. Другой стереотип относительно внешних качеств чудцы зафиксирован среди жителей Тутки, которые считают чудцовских девушек самыми красивыми: "А шо там девчонки были – как куклы, теперь таких девок и не делают (смеется). Да. Как куклы, как куклы были дявчонки. Теперь таких девок и нет. Я не знаю, чему так? Такие аккуратненькие, полненькие, кругленькие" (с.Калинино, Ж ок.1925 г.р.). "Хорошие тетки из чудцы были! Из Анциферова у нас там была женщина… из Печенги вышла на Тутку замуж. Вот и… из Калинина (не села Калинино, а одноименной деревни в Чудце. – Т.Щ.) тоже на Тутку замуж вышла" (с.Калинино, Ж ок.1930 г.р.).

Разговоры о красоте чудцовских девушек связаны обычно с темой замужества. Фактически речь идет о брачной привлекательности. Заметим, что из интервью с чудцанками, специально посвященных представлениям о красоте, выяснилось, что красота бывает у девушек от 16 – 17 лет до замужества или потери девичьей чести; что она заканчивается лет в 20 – 22, когда девушка переходила из невест в старые девы. Фактически "красота" в их понимании означала привлекательность девушки в предбрачный период. Браки с чудцовскими девушками были популярны как на Тутке, так и в Пензино, Калинино, – везде, где мы фиксировали представления об их красоте. Более того, парни с Тутки не считали постыдным "войти в дом" в чудцу, т.е., женившись на чудцанке, жить в доме родителей ее жены. Распространенность этой модели брака подтверждается и материалами Н.Колосова: по его сведениям, парни из других мест, нанимавшиеся в чудцу в работники, не могли рассчитывать жениться на хозяйской дочери. "Но в дом принять могут, если он человек работящий и трезвый" (АРЭМ, ф.7, оп.1, д.612, 1898 г.). Заинтересованность в привлечении парней со стороны может быть связана с некоторой избыточностью девиц, а вместе с тем и склонностью чудцы к оседлости и эндогамии, как приписываемыми этой группе отличительными признаками.

Отвага в драке

Один из устойчивых стереотипов – "отважные" и "отчаянные" – характеризует мужскую часть чудцовского населения и связан с ситуацией драк между деревнями. Л.А. Филимонов, перечисляя признаки своеобразия чудцы, упоминает суровость местных способов проведения досуга. Во время педагогической практики в местной школе он обнаружил, что всякий раз "после выходных их (т.е. учеников. - Т.Щ.) на одного-двух меньше было.

"Я спросил, – вспоминает Лев Анатольевич, - Что это вы? - Дак, а мы чудца!

У них же обычай - им как отдыхать, так надо подраться, и не просто кулаками, а жердь из забора вытаскивали, руки-ноги ломали!" Иными словами, представление об особой драчливости местных парней бытовало в качестве автостереотипа, одного и параметров самосознания чудцы. Мы зафиксировали аналогичное мнение о чудце в качестве экзостереотипа в селах Залесье и Елегино.

“Я в чудце не бывал, но слыхать слыхал, – говорит житель д.Горка, что в 1,5 км от Залесья. – Там ни одна гулянка без драки не обойдется. Или одного, или двух – все равно, в любой праздник зарежут. Там народ отчаянный” (М 1930 г.р.).

“Они отчаянные! – свидетельствуют и жители с.Елегино. – Боявые такие, смелые, нахальные. Вот так можно сказать”.

Я уточняю обстоятельства, при которых могло сложиться такое мнение:

“В Ваших краях парни появлялись из чудцы?” – “Были. У меня даже были, работали у нас. Я знаю, что у нас одна женщина… ну, девчонка… выходила замуж (за чудцовского парня. – Т.Щ.), говорят, свадьба-то была, а батька-то приехал из чудцы… Ну, стали свадьбу-то делать, батька-то такой хребёт, ка-ак выхватит из-за голенища нож вот такой, дак все со свадьбы-та… А то стал выхватывать киричи: маленькая печка была – раньше ведь не железные делали, а клали из кирпича – ну, начал потом вываливать, кирпичам кидать. Вот такия оны… выташшил такой ножину!..” (с.Елегино, Ж 1935 г.р.).

Аналогичный стереотип бытовал и на Тутке.

“Они драчливые были, я помню, – говорила нам о чудцовских парнях бывшая тутковская жительница. – Один у нас дрался и даже, знаете, стакан зубам расколол и стеклянки проглачивал. Вот из чудцы, говорили, такой был парень” (с.Калинино, Ж ок.1930 г.р.).

Чудцовские ребята считались на Тутке особенно дружными:

“Они люди дружные такие были… гулять придут к нам, так они друг за дружку – и за девчонок, и ребята сами с собой – заступались” (с.Калинино, Ж ок.1930 г.р.).

Отметим,что в описаниях “отчаянности” чудцовских парней фигурируют нестандартные орудия (огромный нож), порой экзотические приемы (выхватывание кирпичей из печки, проглатывание стекол), что призвано, вероятно, подчеркнуть необычность их поведения в драке.

Говоры

Еще одна группа стереотипов касается своеобразия говора чудцы. "Когда мы учителями в разные районы разъехались, – вспоминал Л.А. Филимонов, – то после практики (вернувшись в Кострому. – Т.Щ.) перестали друг друга понимать". В целом говоры всех обследованных групп по многим характеристикам занимают промежуточное положение между костромскими и бежецко-белозерскими говорами (Ганцовская 1992; Морозов 1997, с.21 – 24).

Вот это меня смущает – почему именно так? На пути от Буя к бежецко-белозерским говорам есть и другие группы говоров; если не приводятся эти черты, как доказать, что здесь промежуточное положение?? Ганцовская это все обосновывает именно применительно к Бую (у меня, извините, нет этой книжки под рукой; Морозов же, конечно, добросовестно описал ситуацию в Белозерье, но все-таки не совсем профессионально – он ведь историк…). Т.е. я не хочу с этим спорить, могу поверить, что это так, но мне не хватает аргументации. В целом говоры всех обследованных групп по многим характеристикам занимают промежуточное положение между костромскими и бежецко-белозерскими говорами (Ганцовская 1992; Морозов 1997, с.21 – 24).

В этой статье мы не ставим задачи полностью описать чудцовский говор, а рассматриваем те его особенности, которые характеризуют своеобразие этой локальной группы в глазах самих ее представителей и жителей соседних селений: своего рода авто-и гетеростереотипы, поддерживающие существование чудцы как отдельной локальной группы.

В первую очередь обращают на фонетические признаки.

"Оканье". Жители сел к востоку от чудцы по правому берегу р.Костромы (Тутки, Пензино и Калинино Солигаличского р-на), видят ее отличие, прежде всего, в "оканье". По этому же признаку отличает чудцовский говор и уроженка Чудцы (правого берега – Печенгского конца), живущая сейчас в с.Калинино:

"У нас в чудце говорят: "хорошо", а здесь "харашо". У нас говор-то – я еще все чудцовская, мне всё (говорят): "О, чудца, дак, там все на "О"" (Ж 1927 г.р., с.Калинино).

Любопытно, что жители д.Шумовицы, расположенной в левобережной части б.Чудцовской волости, выделяют себя по этому признаку среди всей остальной чудцы: "Вся чудца окает, а мы акаем" (Ж1925 г.р.). Заметим, что в магнитофонных записях наших интервью то, что называют "аканье" заметно в материалах из левобережных деревень: не только Шумовиц, но и соседней деревни Шалыково. В наших записях интервью с жителями с.Калинино – переселенцами с Тутки – "оканье" (хорОша, чОму, пОставки, беднО) едва ли не более заметно, чем в записях, произведенных в чудце. Для тутковских характерна тенденция переносить ударение на "о", в литературном произношении безударное. [Что обозначает заглавное О? Если ударный звук, то, дело не в фонетической, а в акцентологической особенности; несовпадение места ударения в литературном языке и говорах – дело обычное, и здесь именно такой факт.] В то же время в их говоре зафиксированы и признаки "аканья", ничуть, впрочем, не более выраженные, чем в правобережной чудце (жанились, одинакий, чатыре, таперь). [Жанились, чатыре, таперь – типичное отражение “аканья”, наложившегося на закон перехода е в о (жена – жона – жана; четыре – чотыре – чатыре) или на более древний вид слова (древнее топерь вместо теперь – таперь).

Одинакий вместо одинаковый – факт широко известный в старорусском языке, здесь дело в морфемной структуре, а не в фонетике. Собственные ощущения информантов здесь, конечно, возможны и на уровне “на О говорят”, “на А говорят”]. Приходится констатировать, что наблюдения не дают нам данных, подтверждающих различия чудцовского и тутковского говоров по признаку о/а, во всяком случае, в той мере, в какой эти различия акцентирует стеретипное мнение самих жителей Тутки.

Некоторые из тутковских уроженцев, однако, не упоминают этот стереотип, говоря в общем:

"Ну, голос там, язык по-другому работал"; "А вот разговор – нация: ну я сейчас так говорю, а у их как-то не так, не такое" (Ж, ок.1930 г.р.; Ж 1920 г.р., с.Калинино).

Костромские говоры в большинстве своем относятся к Костромской группе севернорусского наречия.

Для большинства из них характерно полное оканье (различение о и а во всех безударных слогах), на юге области – неполное (неразличение о/а в заударных и втором предударном слогах). Однако, территория Чудцы и прилегающих к ней локальных групп, т.е. фактически вся обследованная нами местность, включается в территорию так называемого "костромского акающего острова", правда, находится на его крайней северо-западной периферии (Ганцовская 1992, с.10; Виноградов 1918; Теплова 1985).

Яканье. В костромских акающих говорах исследователи отмечают как аканье, в Чудце не ярко выраженное, так и яканье различных типов, зафиксированное нами во всех обследованных группах. Для всех этих групп характерно замещение и(е) на а в безударных слогах. Примеры такого замещения после твердых согласных мы наблюдали в левобережной части Чудцы: чаво, жаниўся, таперь, антиресное (д.Шелыково) и реже – в правобережной: ничаво (д.Печенга). Однако, замещение и(е) на а более последовательно и заметно после мягких согласных ("яканье").

Нами были зафиксированы следующие примеры такого замещения: Местность Примеры замещения Чудца: левобережье (дд.Шумовицы, Шалыково) Пякчи, пярог, привязли, увязут, убяжал, тряпать, мястечко, вяселая, сястра, рябенка, обмярал, принясла, дерявенского, перяодеться, запрящали, выляз, в лясу, на рякУ, от яво яму; ня знаю, няредко. Чудца: правый берег (Печенга) Бягу, бяжит, дяревни, ляжит, ня вру, сястра, стерягли, тябе, тяперь, у яво Тутка Вылязу, всягда, испяки, няльзя, ня знаю, подярутся, поднясут, разъязжалися, увязем, яво С.Залесье Вярнулись, вздрямнула, вязет, дяревня, даляко, не мялите-ка, побядней, превяликий, ня надо, ня пошли С.Елегино Рябята, сляпой, вязут, привязли, отстягнули, вялась, дяревня, сямья, зярно, свякруха, бярите, в хлявЕ, тялушка, бяда, вяревки, в дявчонках, бязродный, подстерягла, слязай, на бярезе, пярильца, ряка, бяседа, яво, явонна

Несмотря на то, что "яканье" бросается в глаза как одна из наиболее ярких черт вокализма чудцовского говора, нам ни разу не указывали на него как отличительный признак собственно чудцы. "Яканье" становится значимо как различительный признак лишь юго-восточнее, на линии соприкосновения Залесья с жителями сел Плещеево (плещаванами) и Пилятино, находящихся к востоку, в сторону Солигалича.

"Говор-то у нас у всех по-разному, – утверждают жительницы Залесья. – В Плещеево – там вроде на "и" говорят, у нас дак вроде таким: тялёнок… А в Пилятино, там на "и"" (Ж, 1930 и 1940 г.р.).

Это мнение подтверждает и урожденная плещеванка – женщина, 8 лет назад переехавшая в с.Елегино из Плещеева, которое по сей день она считает родным: "Мы сами не здешние, из Плещеева, это дальше, 10 километров отсюда…

Жители Залесья и Елегино отмечают некоторые отличия говора чудцы, но видят их, прежде всего, в произношении согласных, приписывая тамошним жителям пришапетывание и прихохатывание (придыхание?).

"Как-то, ой, не так, немножко как-то пришапетывают" (Ж 1935 г.р., с.Елегино). "Ну я так что видела из Чудцы – обычай и разговор другой. Они говорят и все: – Ха! Ха! Рассказывают, потом: – Ха! Опять начнут рассказывать" (Ж 1925 г.р., с.Залесье).

Наличие долгих твердых шипящих (по мнению диалектологов, восходящее к древним Новгородским говорам: Ганцовская 1992, с.5) действительно является одной из особенностей консонатизма в говоре чудцы: вышшипывает (Шелыково), тишшенька, шшеки, выташшат (д.Шумовицы), поташшили, сташшить (д.Печенга).

Заметно и отвердение шипящих, по сравнению с литературным произношением: вобше, ишо, шипать (Шелыково). Любопытно, однако, что похожие явления встречаются и в записях, сделанных в Елегино (глядяшши, голенишша, уташшили, ишо) и Залесье (хлешшуть, ташшить, голенишшо, освяшоное, ишо). Так что различия по признаку "пришапетывания", по меньшей мере, преувеличены: в елегинском и залесском говоре этот признак выражен ничуть не менее, чем у чудцы, которой он приписывается жителями этих сел.

Можно предположить, что выделение шипящих, известное в Залесье и Елегино, считается в этих селениях архаическим или низкостатусным признаком "неграмотности", потому и приписывается чужакам – жителям Чудцы:

"Как-то они не так, у нас как-то наречие вроде лучше здесь было" (Ж 1931 г.р., с.Залесье).

Роль предубеждений и стереотипов тем более вероятна, что реальные контакты с чудцой были редки, и знание о тамошнем говоре базировались на единичных встречах, а еще больше – на мнении и общеизвестной репутации Чудцы как самого глухого и отдаленного уголка Костромской области. То же может относиться и к акцентированию жителями Тутки отличий чудцы по признаку "оканья", ныне нами не замеченных. Впрочем, нельзя исключать и сглаживания различий в процессе диффузии соседних говоров, так что реальное их состояние в наши дни может уже не соответствовать сформировавшейся ранее репутации, неизбежно запаздывающей по сравнению с языковыми процессами.

Как уже говорилось, перечисленными чертами отнюдь не исчерпываются особенности местных говоров. Для выявления их реальных свойств и различий требуется детальное диалектологическое исследование, невозможное в рамках этнографической разведки. Мы зафиксировали только стереотипы и привели материалы, достаточно ярко, на наш взгляд, демонстрирующие их условность. Реально стереотипы приписывания "чужим" той или иной особенности речи не столько указывает реальные различия говоров, сколько статус данной особенности в среде самих носителей стереотипа. Можно предположить, что чужакам (особенно при недостатке информации или неяркой выраженности реальных различий) будут приписываться те речевые особенности, которые имеют статус архаических и малокультурных.

В случае, если эта гипотеза верна, сами стереотипы могли бы дать информацию о соотношении разных элементов местных говоров во времени. Вне зависимости от этой гипотезы и ее подтверждения, сам факт указания местными жителями различий по говору свидетельствует о существовании коммуникативного барьера (в той или иной степени проницаемого) между локальными группами и помогает провести конкретные границы этих групп, как они представляются самим их представителям.

Например, Залесье и Елегино объединяют себя по говору с Ликургой, но разделяют с Плещеевым и чудцой; чудца разделяется с Туткой, хотя обе локальных группы не так давно входили в Чудцовскую волость и тесно контактировали друг с другом; Тутка отличает себя от Верхнего Березовца и села Калинино (село Солигаличского р-на, не путать с деревней Чудцовской волости), отличие которых видят в акцентировании звуков и (Калинино) либо е (Березовец). Можно заметить, что народные представления фиксируют не столько реальные особенности местных говоров, сколько значимые границы локальных групп.

В устоявшихся стереотипах находят отражение те особенности, которые могут быть знаками этих границ. Границы области расселения чудцы с юго-востока (Залесье) обозначены выделением шипящих, с северо-востока (Тутка) – сохранением о в безударных слогах, т.е. чудце в целом приписываются особенности, характерные для севернорусских (в частности, белозерских) говоров. Возможно, экзостереотип в данном случае фиксирует самую позднюю – северо-западную – волну заселения, соотносимую с преданиями об основании правобережных деревень.

Итак, суммируем стереотипы, относящиеся к чудце и характеризующие ее восприятие соседями.

Наименование локальной группы – чудца, как и устойчивая ее характеристика "чудца белоглазая" – апеллирует к чудской легенде, как одному из неясных, но достаточно стойких оснований групповой идентичности.

Ее длительное сохранение не обязательно предполагает наследственную преемственность нынешних жителей с дорусским населением. Воспроизводство "чудской" идентичности может быть связано с фиксацией этнонима в названии приходского храма (Николо-Чудца).

Чудца имеет репутацию автохтонной группы-прародительницы, живущей на данной территории дольше других, выделяющейся среди соседей своей подчеркнутой оседлостью.

Ей приписывается некоторый избыток женского населения и роль источника (поставщика) женщин в традиционной системе брачных связей. В сюжетной схеме севернорусских преданий о заселении края эта роль обычно принадлежит автохтонной группе по отношению к более поздним пришельцам.

Судя по приведенным выше стереотипам (представления о "красоте" чудцовских девушек и "отваге" парней) и их территориальному распределению, традиционным направлением перетока женщин было направление с юго-востока на северо-запад, север и северо-восток, по своеобразной спирали, закрученной по часовой стрелке в районе водораздела рек Волжского и Северодвинского бассейнов (точнее – рек Костромы и Сухоны).

Автор: Т.Б. Щепанская. Чудца: параметры уникальности// Аспекты уникального в этнокультурной истории и народной традиции. СПб.: МАЭ РАН, 2004. С.347 – 385
Фото: жителей из группы "Чудца" http://odnoklassniki.ru/group/50815810535497
Бибилиография и список информантов: http://www.poehaly.narod.ru/chudza.htm

Суздальское ополье

Раскопки финского могильника Большое Давыдовское-2 в Суздальском Ополье

Реконструкция древнего Суздаля (Мерянский Сужбал)

С. Крякушин, г. Пушкино Московской области.

Редакция В.Е.Шматова, г.Киров.

http://www.d-pozharsky.ru/purehovskij-kraevedcheskij-muzej/o-proishozhdenii-geograficheskih-nazvanij-selo

Нам предстоит применить лингвистический метод к объяснению хорографических названий, т.е. прочесть язык земли, объяснить географические имена Мерянской земли, которые звучат для нас совершенно непонятно. Метод объяснения подобных названий будет одинаков везде, по однообразному шаблону, выработанному мною путем многолетней практики, но для каждой территории, населенной тем или иным племенем, придётся давать особый список основных элементов географических названий на языке данного племени. К концу у нас составится таким образом целый ряд наглядных таблиц, или ключей, с помощью которых каждый без труда в состоянии будет объяснить те или иные хорографические названия и проверять наш метод до мелочей.

Племя, народ

Черемисин зовет себя мари (муж, мужчина). Но уже у Иордана мы встречаем название Remniscans, а хазарский царь Иосиф в 960 г. писал в Испанию, к министру Халифа Абдуррахмана, что у него есть данники цармис. Слово это у чуваш звучит сярмыс, у татар чирмеш, и значит в переводе с тюркского «воинственный». Этих черемис мы находим:

Реч. Чармус. Дер. Черемисино. Дер. Черемиска. Реч.Черемиска. Реч.Черемисовка. Влад. г. Меленк. у., при селении № 3308. Влад. Вязник. 1467. Влад. Муром. 3430,
на рч. Илемне («бытие»). Яросл. у. 946. Костр. Кинеш. 5617. Костр. Чухлом. 10930. Влад. Вязник. 1388, при овр. Ярашхе. Костр. у. 613. Костр. Нерехт. 8762. Ниж. Макар. 3296. Волог. Тотем. 8897. Дер. Черемисская. Поч. Черемисский. Черемиссково. Черемисское. Черемышенские выселки. Черемсаново. 
И наконец, р. Черемшан. Костр. Кологрв. 7015, нарч. Меже. Ниж. г. и у. 37. Ниж. Макар. 3554. Ниж. Васильсур. 1874, Ряз. Раненб. 2319. Яросл. у. 1105 нарч. Вонгелъ. в Каз. и Уфимск. Губ

Мы видим, что хорографические названия, увековечивающие племя черемис, рассеяны по всему району древних мерянских поселений. Упоминание о мери мы находим в следующих названиях. Для наглядности я ставлю мерю рядом с мари (черемисы).

Рч. Мерская. Локсомеръ. Рч. Мерская. Ючмеръ. Кемары большие. Лумарь. Лумарь. Лушмарь. Маймор. Кутмары. Марейкино. Маресево. в Костр. и Моск. г. Яросл. Угл., на р. Локсамери слово луксы или лыксы значит «в углу» = захолустные. Костр. Гал. Влад. Покр. № 4144, на рч. Ючмерке (учы — месть = мстительная меря). Ниж. Княг. 3072.

Морищи. Костр. Юрьев. 11533 и 11534. Влад. Горох. 2315 и 2350.
Замаричье. Влад. Судог. 4848, на рч. Марсе.
Ошмари. Яр. Рост. 7183 (ош — белый).
Ратмары. Влад. г. и у. 356 (рат от церк.-слав. рада (радъ) = порядок, линия, строй).
Прилагат. чи (че), чин, чын (ча) значит «настоящий, истинный». Теперь так называют себя черемисы-язычники, сохранившие веру, заветы отцов. Поищем, не называла ли раньше себя этим именем настоящая меря среди принявших крещение.
Чемерино. Яросл. г. и у. 414.
Чамерево. Влад. Судог. 4613. Яросл. Данил. 2049.

Подобно тому, как болгары назывались иногда, «серебряными» (т.е. богатыми), так и черемисы называли себя этим именем.
Шимарово. Яросл. г. и у. 287 (ши — серебро).
Шиморское. Влад. Меленк. 3222.

Среди названий мест в чисто черемисских окраинах, напр., в Уржумском и Царевококшайск. у., встречается много деревень с именем Морки, морко или моркы (Он-морко, Изи-морко в Урж. у., Вятск. губ.). Здесь живет поколение, пользующееся особым почетом среди единоплеменников; так, черемисы он-морко открывают цикл весенних праздников (анга-пайрам), и никто нигде раньше них не может начинать; наоборот, все стремятся к ним, чтобы принять участие в мольбище. Мы находим это загадочное морко:
Рч. Шиморка. Влад. Александр., при селен. №№ 821-822. Иногда первая часть слова ши уже испорчена, обращена в шу:

Место погребения у черемис доныне зовется шугар — кладбище, могила. Присоединим сюда также названия с понятием о жизни и смерти вообще.
Шумарово. Яросл. Пошех. 4807.
Рч. Шумаръ. Влад. Вязник. 1140.
Шумарово. Яросл. Молож. 3158.

Рч. Илема. Влад. Меленк. 3164. илемо — обитаемый.
-/- Илемна. Влад. Муром. 3430.
Илмеш. Яросл. Любим. 2198. илмаш — обитание, жилье.
Илемас. Вятск. Малм. 8155 и 8253.
Илешево. Костр. Кологр. 6509. от шаш — жить;
Илеш-кукмар. Вятск. Урж. 15749. илыш — жизнь, бытие, пребывание.
Илышево (чер. дер.). Уф. Бирск. 1586.

Рч. Ильдомка. Костр. губ. 988. илъдымы, ильдэмо —нежилое, необитаемое место.
Ильдомское. Яросл. Любим. 2103.
Илъдом. Яросл. Любим. 2151.

Колмово. Яросл. Молож. 3540, при Колманском пруде. (От колмо — умирание, смерть).
Рч. Колокша (отъ колокташ — убивать, предавать смерти) = убивающая, умерщвляющая.

Куба-колмаш. Вят. Урж. 15473. (От колмаш — умирание, смерть — старушечья смерть).
Рч. Тойма. Яросл. Данил. 1344. тоймо —погребенный, похороны (отъ тояш).
Две pp. Тоймы въ Малм. у. Вят. Губ.

От похорон мы легко дойдём до могилы и кладбища —шугар, шигар или шугар. Приставка ак и аш обозначает собрание многих однородных предметов (могил); аш — также окончание прилагат. им. для обозначения места.
Шигараш. Яр. Данил. 1834.
Шугарово. Моск. Серпух. 5749.
Шугорь. Яросл. Молож. 7566.
Ср. Шугарак. Вятск. Млмж.

Перейдем теперь к древнечеремисским языческим Собственным именам

Азик (отъ ази, ози — оборванец, полоумный.
Азякова. Каз. Царевок. 2170-2172.
Азикова. Влад. г. и у. 335. Вятск. Малмыж. 7818.

Аймус, Оймус (от ой — толк, понятие + мушо — находя¬щий = толковый).
Аймусово. Влад. Алксдр. 978.

Акиш, Окиш, Окаш.
Акишево Влад. Александр. 960.
Окишево. Вятск. Урж. 15768 и 15695.
Ср. Акиш-ял и Окаш-ял в Урж. у.

Баса, Басалай.
Басалаево. Яросл. Рыб. 8637.
Басалаев. Костр. Ветл. 3601.
Басалаев (Кусудул). Вятск. Урж. 15583.

Бахтимер (теперь чаще слышится Бехтемыр, Пехтемыр).
Бахтимерово. Моск. Колом. 3771.

Еласа (женское имя).
Рч. Елаз. Яросл. Любим. 2745.
Елас (черем. дер.). Каз. Кзмд. 427.

Пехтул, Пектул, Пектулай.
Пехтулово. Костр, Кинеш. 6602.

Техтемыр, Пехтемер (ср. Бахтимер).
Техтемерево. Яросл. у. 837, на рч. Кумушке.
Пехтемер-сурт. Вятск. Урж. 15348 (сурт — двор, усадьба).

Токтар.
Поч. Токтарский. Костр. Ветл. 3076.
Токтары. Костр. Ветл, 2860.
Токтар-сола (чер. дер.). Вятск. Урж. 15568.

Удряс (женское имя).
Рч. Удрас. Яросл. Молож. 3384.

Чепаш (мужск. имя).
Чепасово. Яросл. Молож. 3119.
Оз. Чепас, болын. и мал. Ниж. Княгин. 3069.
Чепашево (чер. дер.). Уфим. Бирск. 1028.

Якай (м. имя).
Якайлиха. Яросл. у. 402. Приставка лык (лих) отвечает на вопрос: «чей?»).
Якай-сола (чер. дер.). Каз. Царевок. 2279.

Яксай, (м. имя).
Яксаево. Яросл. у. 128.
-/-Яросл. Мышк. 4223.
Яксайка. Яросл. Данил. 1617.

Степени родства

Перейдём теперь к таким хорогафическим названиям, которые имеют близкую связь со степенями родства, с определением возраста аба — мать; ту"р или дур, тыр или дыр — сторона = «материнская, родимая сторона».
Рч. Абатуровко. Костр. Содиг. 10095.
Абатурова. Костр. Галич. 3774.
-/- Костр. Киншм. 5048.
-/- Яросл. Мышк. 4138.
-/- Яросл. Углич. 9027.
Абатырь. Вятск. Яранск. 17758.

куба — старуха, кубабай — бабушка. (Чистого звука б черемисы не имеют: б это произносится с оттенком в, т.е. как бы бв).
Куба. Костр. Ветл. 3010 (при рч. Кубе) и 3034.
Кубаево. Влад. Юр. 6426. Волог. у. 1440.
-/- Яросл. Пошех. 4963 (при рч. Кероме).
-/- Ниж. Горбат. 2150 (при рч. Кудъмё).
Куваево. Волог. Ковр. 4663.
Рч. Кувай. Ниж. Сергач. 4451.
Ср. Куба-Колмаш. Вятск. Урж. 15473 (= «старушечья смерть»).

кубан, кубасы — старушечий, старухин.
Рч. Кубань. Костр. г., при № 1037.
Кубасове. Моск. Серп, (на р. Лопасне, от лопасы — болотистое, низменное место).
Кубас. Каз. Чистоп. 3316.
Кубасы (бол. и малые). Каз. Козмд. 841 и 842.
Рч. Кубабайка в Волог. г. при № 1501.

нудо, нуды — свояченица, отсюда прилагат. нудала — нена-висть.
Рч. Нудал. в Моск. губ. Спас-Нудал. Моск. Клинск. 3390.

Имена прилагательные (качество, свойство)

абышы — прожорливый, за все хватающийся, хапуга.
Рч. Апышевка. Яросл. Данил. 1596.

базык (бажык), покатый, наклонный, скосившийся.
Базыково. Яросл. Мышк. 3753 (на рч. Посне).

ерга — игривый (лошадь, кошка), кокетливый (девушка, повеса (мужчина).
Рч. Ерга. Яросл. Мышк. 3925.

изи — малый, малыш; изин — по-маленьку.
Рч. Изина. Яросл. Молог. 3410 и 3496.
Оз. Изино. Яросл. Молог. 3472.

кадыр — непрямой, кривой.
Рч. Кадрык. Ниж. губ. в Сергач. у.
Кадырино. Ниж. Серг. 4315 и 4364.

котромка — вялый, неповоротливый, увалень, медленно двигающийся.
Рч. Катромка. Волог. Кадн. 5165.

конак — гнусливый, гнусарь.
Конаково. Яросл. Мышк. 3669.

кугу лугово-черем., кого горно-черем. — большой.
Поч. Кугенерский. Костр. Ветл. 3068 и др. (масса!).
Рч. Кугенер.

кужу — длинный; тер, а в других случаях инир, ангир, даже енгур, есть искажение черем. слова энгер = овраг с клю-чем; ключ, ручей.
Кузенер. Костр. Ветл. 2997.
Ср. Куженер (чер. дер.) Вятск. Малм. 8247.

кула — русый (человек), саврасый, буланый (лошадь).
Кулаево. Нижег. Балахн. 726, (чер. дер.) Уф. Бирск. 961.

кутюк или кучык (урж. говор) — короткий.
Кутуково. Влади м. г. и у. 452.
-/- Влад. Покр. 4361.
Кутюк-кинер (чер. дер.). Каз. Царевок. 2342.
Рч. Кученерка. Костр. Ветл. 2834.

левы — тёплый.
Рч. Левангир. Костр. Кологр. 8167.

норы, неры я норле — влажный, мокрый.
Оз. Неро. Яросл. Рост.
Рч. Нерская. в Моск. губ.
Рч. Нерль (две) во Влад. губ.

шобо, шабы — кислый, отсюда шобан — прокислый, заплесневелый.
Шабаново. Влад. Меленк. 3257.
Рч. Шабановка (ibidem), вязкий, топкий (о грязи).

Рч. Пюнча. Влад. Алксдр. 790.
... — круглый (круг, кольцо).

Рч. Онга. Яросл. Любим. 2797.
... — белый.

Ошераш. Ниж. Макар. 3383 (ер + аш — собра ние озер = белозерье).

Ср. Ошмара. Яросл. Рост. 7351 (= белые черемисы).
... — быстрый, бойкий; покатый.

Рч. Пелька. Ниж. Лукоян. 3260.

(от пижам — вязну) — вязкий.
Рч. Пижма. Ниж. Ветл. у.
Ср. р. Пижма. Вятск. Яранск. у.
... — быстрый. Писинеръ (чер. дер.). Вятск. Урж. 15526 и 15533.
... — межа.
Рч. Письминерь. Костр. Ветл. 6062 (= межевой ключ).
... — на самом дне находящийся, глубоко лежащий.
Рч. Пунда. Костр. Галич. 3874.
-/- Ниж. у. 106.

мутный.
Рч. Руй. Ниж. Макар. 3373.
-/- Вятск. г., Урж. и Малм. у.
Рч. Руйка. Ниж. Балахн. 1719.
Ср. Руй-мучакш (чер. дер.) Вятск. Урж. 15638.

руш — русский.
Рч. Руш. Яросл. Любим. 2463. 2757. 2801.
-/-  Костр. Чухлом. 10770.

сокыр — слепой.
Сокорово. Костр. Галич. 4619.
-/- Костр. Чухл. 10887.

талыж — быстрый, стремительный.
Рч. Таила. Ниж. Балахн. 1056.
Рч. Талеж. Моск. Серп. 5639.

неглубокий, мелководный.
Рч. Талка. Влад. Шуйск. 5878.
-/- Костр. Кологр. 7203.
-/- Волог. Никол. 5738.
-/- Ниж. Балахн. 786.

телып — вровень с краями, вровень с берегами, полноводный (река); толстый (человек).
Рч. Телепенка. Костр. Буйск. 1352.
Рч. Телепниха. Яросл. у. 469.

шомыш — развлечение, забава, радость; томшо — приятный, забавный.
Рч. Томушка. Влад. Юр. 6261.
Рч. Томша. Яросл. Пошех. 5209.
Ср. дер. Томшинер. Вятск. Урж.

тулшо — бешено, быстро скачущий (конь), бурно-текущий (река).
Рч. Тульша. Яросл. Пошех. 4538.

тура — сущ. крутизна, прилаг. крутой (овраг или гора).
Рч. Тура. Костр. Юр. 10953.
Тураево. Моск. Брони. 1193.
Ср. Тураево (чер. дер.) Уф. Бирск. 1365.

туран — нар. круто, на пригорке; прилаг. — крутой, с большим падением (река).
Рч. Туранка. Костр. Ветл. 2341.
Дер. Турань. Костр. Ветл. 3547.
-/- Варнав. 2343.
-/- Тураново. Моск. Дмитр. 2212.
Ср. рч. Туранка. Каз. Царевок. 2488 (при черем. дер.).

у — новый (в соединении с вер [горно-черем. вар] — место. Ср. также увер — весть, известие).
Уварова. Яросл. Любм. 2828.
-/- Яросл. Рыб. 6719 и масса др. в разных губ., где эти названия нельзя связать с именем Увар (Уар) и с фамилией Уваровых, т.е. в инородческих местностях.

угышо - жадный, алчный.
Угошка. Ниж. Семен. 3754 (иначе Захватиха).

чебер — луг., цебер — горн. — красивый, светлый, ясный, красный.
Цыберино. Яросл. у. 969.

чечыра - гнойный (язва), еле просачивающийся (речка лес-ная).
Рч. Чечера. Яросл. у. 120.
-/-  Костр. Кинеш. 5565.
-/-  Моск. Клинск. 4055.
Чечеры. Ряз. Раненб. 2376.
Рч. Чечора. Костр. у. 219
-/- Чечурка. Яросл. Углич. 9175.

чулчужшо — сверкающий, искрящийся.
Рч. Чулъчужъя. Яросл. у. 382.

шобы луг., шабы, шапы горн. — кислота, вонь, тина; отсюда прилаг. шобан и шабан — кислый, вонючий.
Шабаново (иначе Нинур). Влад. Меленк. 3257 (при пруде Шабановском).
Оз. Шабозерское. Волог. Кадник. 4910.
Сравни: Шабанка. Вятск. Малм. 8112.8116.8114.8115, при рч. Шабанке.
Рч. Шобы. Вятск. Урж., при № 15519.

шакшы — нечистый, мерзкий (бранное слово).
Рч. Шакша. Яросл. у. 51.
Шакшино. Яросл. Рыб. 6546.
Шакшина. Ряз. Пронск. 2135.

шала — частица чего-либо рассыпанного, разбросанного; так называются мелкие починки (5—8 дворов), которых мно¬го в Вятск. губ.
Шалаеве. Влад. Горох. 1974.

шапша, шопшо горн., шобьшо луг. — прокислый, вонючий.
Рч. Шопша. Яросл. у. 915.
-/- Шапша. Волог. Кадник. 4963.
Сравни: Казанск. у. №№ 32 и 33, а также Шапша-энгер; так черемисы называют г. Чебоксары Каз. губ.

шелшо, шелшы — раздваивающийся, расчленяющийся.
Рч. Шельша. Яросл. Пошех. 4383.

шем, шиме, шимы — черный.
Рч. Шиминеръ
и дер. Шиминеръ. Костр. Ветл. 2880.

шишы, шушо - гнилой, с язвенным процессом, вообще -больной.
Шишиморово. Костр. Галич. 3754.
-/- Моск. Руз. 4979.

шуга — шумящий, гремящий (о ключе — «гремячий»). Част, бал обозначает нахождение на чем, при чем-нибудь.
Шихобалово. Влад. Сузд. 5210, расположено на потоке Шуга.

шокшы, шокшо — теплый, незамерзающий (родник, речка).
Шокша. Костр. Галич. 4230 (на рч. Шокша).
Шокшово. Волог. Кадн. 4258 (на рч. Шокша).

щолешкы, шолшо — кипящий ключем (вода, родник).
Рч. Шолешка. Костр. Кологр. 6836.
Шольша. Яросл. Р.-Борис. 7023.

шуй — медленный, плавно-текущий (река); шуй юга или коя — «медленно течет» (река).
Рч. Шуйга. Яросл. Молож. у.
Дер. Шуйга. Яросл. Молож. 3510.
Отсюда же можно выводить название города Шуя, производимое Борисовым от шуйца — левая рука, так как город стоит на левом берегу р. Тёзы.

якшенкы — стройный и высокий; эпитет сосны, часто употребляемый вместо слова пунчу — сосна.
Якшенка малая. Ниж. Княгин. 3114.
Якшень большая. Ниж. Княг. 3091, на Рч. Якшенка.
Якшвнь малая. Ниж. Арзам. 529.

Имена сущ. вообще (отвлеч. и конкр.) и числительные ола г., ала л. — город.
С. Алатырь. (От ала + тур л., тыр г. — сторона).
Рч. Алатырь. Оба Ниж. Ард. 348.

пеле, пель — половина.
Белебелка. Влад. Ковр. 2481 (велкы — «в сторону, в край»).

вич — пять.
Бечмерево. Яросл. Угл. 9688 ( = пять черемис).
Но названия двух следующих черем. селений сами черемисы производят от Бича (так они называют р. Вятку):
Вичмор. Вятск. Малм. 7459.
Вичмари. Вятск. Урж. 15293-94.

йолташ — товарищ.
Елташево. Волог. Тот. 9904, на рч. Вожбал.

шикш — дым, шикшан — дымный, туманный.
Жикшино. Яросл. Р.-Бор. 6740.
Р. Шексна в Новгор. и Яросл. губ.
Ср. Шикшан—орша. Вятск. Яранск. 16913.

учы — месть.
Ючмерь на р. Ючмерка. Влад. Покр. 4144.
Рч. Уча. Яросл. Любим, и в Моск. губ.

караш — соты.
Оз. Карашское. Яросл. Рост., при № 7280.

кут (кудыт) — шесть.
Кутмары. Ниж. Сем. 3662.

орлык — горе, несчастье.
Орлек. Яросл. Мышк. 3755.
Оз. Орлек — там же.

шылмаш — укрывательство; потаенное место.
Рч. Шилмаш. Яросл. Пошех. 5556.

юж — струя воздуха; прохладный ветерок (юж толеш -дует ветерок).
Южа. Влад. Вязн. 1465.
Ср. Юж Сапаров
и Юж Толешев. Вятск. Яр. 16791 и 16792.

шур — навоз, помет; шур — рог. Прилаг. от обоих шуран — навозный и рогатый.
Шуран. Костр. Варн. 2111, на рч. Шуранке.
Ср. Шуран. Вятск. Урж. 15093, на рч. того же имени.
Село Шурскало в Рост, у., близь оз. Неро; скал, ускал, ушкал — корова.

лу — десять.
Лумарь. Костр. Ветл. 3040—41.
Ср. Лумарь. Вятск. Урж. 16014, Яранск. 17614.

покшо — мороз.
Рч. Покша во Владим. губ.

кушшыр, коштыр — на ветру, подветренный; куштырмо —находящийся на ветру.
Кострома, губ. город на рч. Костроме.
Кастрамово. Яросл. губ.
Кустерское. Ряз. Раненб, 2345.

Ботаника

ванды горн., вонды (или бонды) луг. — куст, кустарник; трость, палка.
Вандово. Моск. Руз. 5025.
Рч. Вандышевка. Костр. Буйск. 1878.
Вандышево. Яросл. Любим. 2617.
Тоже, Яросл. Р.-Борис. 6665. 6865. 6869.
Тоже, Костр. Кинеш. 99. Костр. Нерехт. 8814.
Рч. Вандышка. Яр. Данил. 1963.

вож — корень, вожбал — на корнях, вожер (собирательн.) — коренья.
Рч. Вожь. Яр. Данил. 1634 и Моск. Дмитр. 2272.
Вожбал. Волог. Тотм. 9894.
Рч. Вожерка. Яросл. Пошех. 5258.
Вожерово. Костр. Кологр. 6223.
Вожерова. Костр. 6198.

йемыш, йымыш; царевкокш. демыш — плоды, стручки, яго-ды; вообще зелень.
Емешино. Костр. Гал. 3899.
Емишево. Яр. Р.-Борис. 6638—39.
Демешково. Яр. Р.-Борис. 6327.

янгарка — гнилой валежник, гнилое бревно; вообще (прилагат.) — дряхлый.
Енгорка. Костр. Ветл. 2859, при Рч. Енгарке.

кашка — толстое бревно, кряж; кашкар, кашкарла — бурелом, толстый валежник.
Кашкарово. Ниж. Ард. 321.
Рч. Кошкарка. Яр. Р.-Борис. 6717.
Кошкарово. Костр. Буйск. 1456 и Галич. 3659.

кашкан + дур — возле валежника.
Рч. Кашкендур. Костр. Варнав, у.

нушмы — зерно, мелкий кругляк (галька).
Кинешма (= каменное зерно), у. город Костр. губ., при устье рч. Кинешемки.

кокшар — сучковатая жердь, остров, стреха.
Кокшарово. Ниж. г. и у. 102.
-/- Ниж. Серг. 4331.
Кокшары. Вол. Кадник. 4643.
Котелънич—Кокшаров, древний черем. город Вятск. губ.

кож — ель (малм. коз), кожер — ельник.
Кошерово. Моск. Брони. 1083.

лопшангы — репейник
Лапшанга. Костр. Ветл. 2452.
Рч. Лапшанга при № 2451.

ни — лыко, нур — поляна, поле.
Нинур. Влад. Меленк. 3256,
при рч. Тащиловке (Нинур тож).

пундыш и пандаш луг., пындыш горн. — пень, пеньки.
Пандас. Ниж. Лук. (на р. Пандас) 3181.
Пандаш-сола. Вятск. Урж. 15594.

пунчер — сосняк, сплошной сосновый лес.
Пентерево. Яросл. Рыб. 6530.

пу — срубленное дерево, бревно; пу + лык — дрова.
Пунер (пу + энгер). Ниж. у. новый 141, старый 150.
Пулохма. Яросл. Рост. 7069.

тумер луг., тымер горн. — дубняк.
Тимерево. Влад. Сузд. 5317 и Судог. 4599.
Темирево. Ряз. Егор. 905.
Томарово. Моск. Под. 4830.

шума, тумо — дуб.
Тума. Влад. Сузд. 5216 (при рч. Тумке).
Тума. Воскресенская и Тума Николаевская. Ряз. Касим. 1692 и 1598.

Тумак — дурачек, дубина.
Тумаково. Яросл. Рост. 7641.
-/- Вл. Ковр. 3066.
-/-  Ряз. у. 354.

шургы, шурго — лес; шургы + ваш = против леса.
Шурговаш. Костр. Варн. 2664.
Оба на Рч. Шурговаш.
-/- Ниж. Макар. 3461.

ружа - рожь; рожо — нора, дыра.
Рч. Рожай. Моск. Под., при № 4827—4831.
Рч. Рожайка. Моск. Под., при № 4532.

Медицина (анатомия, болезни)

Кроме прилагательных шушо — гнилой и чечыра — гнойный, хорографические названия дают целый ряд понятий и терминов медицинского характера. Таковы:
кокша — золотушная опухоль, нарыв. Так называют черемисы реку Кокшагу.
Кокщино. Моск. Руз. 5033.
Какша. Костр. Ветл. 3393, при рч. Б. Какше.
Ср. Кокшамар. Казанск. Цревкокш. 2908 и Вятск. Яранск. 16902.

кукшо — сухой (кукшо кидан — сухорукий). Любопытно, что на С. Рязанской губ. слово это сохранилось у местного населения в значении — «безпалый». От этого же слова происходит имя св. Кукиш, просветителя вятичей.
Кукшево. Ряз. Егор. 876.
Кукшева. Моск. Под. 4632.

килдыш — узел, шрам или рубец после нарыва (кокша).
Рч. Кильдыш. Влад. Юр., при № 6149, на которой стоит также дер. Золотуха.

нола, ноли — гноящаяся, слизистый, скользкий.
Ноля. Костр. Галич. 3806, при рч. Ноле.
Ср. Ноли-кукмари. Вятск. Урж. 15315, при рч. Ноле.
Отсюда у. г. Нолинск.

синжа и синза луг., шинча горн. — глаз; родник, полынья; мелкий колодезь.
Синжаны. Влад. Меленк. 3329, при колодцах.
Шинза. Костр. Галич. 4081, на рч. Шинзовке.

сокор, сокур — слепой на один глаз, кривой.
Сокорово. Костр. Галич. 4619. Костр. Чухлом. 10887.
Сокурово. Владим. Вязник. 1283.

туп — спина; кор — промоина; углубление, желобок.
тутор — углубление на спине при переходе в седалищную часть.
Рч. Тутор. Влад. г. и у., при № 312.

чортак — калека.
Чертаково. Яросл. г. и у. 611 и 1092.
-/- Каз. Козьмодем. 438.

чер — болезнь вообще; ку + чер = каменная болезнь.
Кучеры. Яросл. Рост. 7549.
Шучер. Владим. Переясл. 3743,
Ср. Кучер-ял. Вятск. Урж. 15014.

чучер, чичер — собир. язвы, прыщи, накожная сыпь. Отсюда русское слово «зачичеревать» — покрыться сыпью.
Чучеры. Яросл. Рост. 7120, при рч. Чучерке.
Рч. Чучерка. Нижегор. Лукоян., при № 3245.

Зоология

пучы — олень, пучесы — олений.
Рч. Пичесъ. Нижег. г. и у. 220.

пи — собака. (Пи + беръ — собачье место).
Биберево. Моск. г. и у. 351.

пулдыр, пулдырчи луг., пулдырец горн. — перепел; клеть через сени.
Булдырево. Яросл. Р.-Б. 6950.
Булдырицы. Яросл. Угл. 9551.
Булдырь. Вятск. Урж. 15761.

вараш, варакш — ястреб.
Варакша. Кост. Ветл. 3393.
Варашин. Костр. Кинеш. 5107.
Варнии. Вятск. Урж. 15900.
Варашов. Там же. 16159.

ветели, вутели — чайка, мартышка; полынья; вутеля (яранск. говор) — кулик.
Ветелево. Ниж. Балахн. 1159.
Ветлуга, у. г. Костр. губ. (= «река чаек»).

музы, мизы — рябчик.
Рч. Ирмузь. Влад. Сузд. 5167 (up + музы — «степной рябчик»; так черемисы называют куропатку).

карака — карась.
Каркагенер. Костр. Ветл. 2881, на рч. Каркагенере.

кол — рыба; колдэмо (колдымы) — безрыбий.
Колдомар. Костр. Кинеш. 5760 (Из колдэмо + мари).
Рч. Колдомка. Костр. Нерех.
кол-пиа — рыбный пруд. Колненское. Нижег. Горб. 2036.
Рч. Колпь. Влад. Судог.

коля — мышь, колян — мышиный.
Коляново. Влад. Шуйск. 5964.
Колянур. Вятск. Яран. 16941 и 17574.

компо — гусь, компан — гусиный.
Реч. Компанка. Костр. Юр. 11002.

курнуж, курныж — коршун.
Курнуж (сел. и 2 реки). Костр. Ветл. 2853 и 3022.

мерян, мерянгы — заяц.
Рч. Мирянга. Костр. Ветл. 3040—41.

нуж — щука; крапива.
Рч. Нуж. Нижег. Макар. 3240 (Рч. Щучья).
Нужъ-ял. Каз. Црвк. 2122 и 2336 (Крапивна).

сусна — свинья.
Соснанур. Костр. Ветл. 2877 (= свиное поле).

оржа — грива.
Рч. Оржа. Яросл. Любим. 2794.

ускал, у шкал, шкал и скал — корова.
Шурскал. Яросл. Рост. 7449.

тага — баран, таган — барний.
Тагаево. Нижег. Лук. 3146.
-/- Каз. 60 и 108. - Каз. Црвк. 2686.
-/- Уфим. Мензел. 2185.
Таганово. Яросл. Данил. 1429.
Таганы. Вятск. Яран. 16981.

тра, тыра — божья коровка (насекомое).
Рч. Тра. Моск. Бронницк. у. 1015.

оланга, олангы — окунь.
Улангер. Ниж. Семен. 3622 (= окуневое озеро).

шаренгы, саранга — плотва, уклейка.
Рч. Шаренка. Моск. Богор. 886.
Рч. Шаренга. Костр. Гад. 4094.
Рч. Шареньга. Волог. у.

ундур, ундор — бобер.
Рч. Ундорога. Влад. Муром., при № 3488 (= бобровая река).

шарк горн., шорк, шорык (и сорок) луг. — овца.
Рч. Шарканер. Костр. Ветл. 2846.
Рч. Шоркинер (чер. Шорык энгер). Вятск. Урж. 15450.

шашка, шашкы — норка (зверек).
Рч. Шашка. Яросл. Пошех. 4568.
Шашково. Яросл. Р.-Б. 5674.
-/- Яросл. Любим. 2486. Ср. починок Шашков. Каз. Козмд. 615.

мормуж — озерный рачек. Ср. мор + муж.
Мормужино. Яр. Пошех. 4869.
Рч. Мормужка. Яр. Рыб. 8571.

Источник - С. К. Кузнецов. Анализ хорографических названий Мерянской земли. Московский Археологический Институт. 1910.

В газете "Нижегородский рабочий" в 2009 году были опубликованы пять заметок по мерянскому языковому наследию в Нижегородской области. Традиционно считается, что меря в Нижегородской земле жила по северо-западным окраинам современной области. Но получается, ареал был значительно шире. В тексте есть интересная версия про схожесть мерянского "бал", "бол", "бола" - "деревня" с марийским "вал" - "сторона". Раньше топонимисты этого не замечали.

Ужгур: речка жеребца

Для мерянских населенных пунктов было характерно окончание на -бол(ь)/-бал(ь). На Ярославщине таких много, и выглядят они для русского глаза дико: Толгобол («деревня пера»), Пезобал («деревня-гнездо»), Атебал («отцовская деревня»). Две такие есть и у нас в северных районах: шахунская речка Тумбалиха («дубовая деревня»: ручеек остался, а деревни на ней давно уже нет) и заветлужская речка Шамбал. Первым элементом, скорее всего, является марийско-мерянское слово «шумба» — «ботало» — инструмент, громкими ударами в который тревожат рыбу при ловле острогой. Лингвисты разобрались, что мерянское слово «бал» было родственно современному марийскому «вал», что обозначает «бок, сторона», то есть «место чьего-либо расселения».

В Сокольском районе протекает ручеек Сонбаз, якобы от позднего слова «база» («скотный двор»). Древним же его названием было, конечно же, мерянское Сонбал («поселение у болота»).

Еще одним мерянским словом для обозначения речки было «унгур», родственное марийскому «энггер» («речка»). «Серия», иллюстрирующая вымершее слово, просто великолепна: река Ункор у нас в Богородском районе, утратившая один звук речка Унор в Выксунском районе, Ункар на Рязанщине, речка Ункура на границе Рязанской и Владимирской областей. В качестве составного элемента в несколько искаженной форме это слово присутствует в названиях речек Ленвангур в Шарангском районе (первый элемент обозначает «черемуха»), Ужгур в Варнавинском районе (первый элемент — «жеребец»).

Есть в Краснобаковском районе река Чухлома, а в Ветлужском и Воскресенском еще две разные Чухломки. Местное население уверено, что все эти речки якобы были названы переселенцами из костромской Чухломы. Если бы речь шла о деревнях, в это можно было бы поверить. Но реки же одну по другой, тем более столь далеко друг от друга протекающие, не называли на Руси никогда.

В поисках объяснения имени Чухломы я взял книгу тамошнего краеведа Воронова и прочитал в ней, что сами чухломичи верили, что их захолустная речка получила название потому, что там в старину «ломали чухи», то есть заламывали зачем-то уши у выставленных на рождественском базаре мерзлых свиных туш. А вот стоит поправить в загадочном названии всего одну букву: из Чухломы на Чухрому, как все становится понятным. Первым элементом мерянского названия будет финно-угорское слово «чухи» («глухарь»), вторым — мерянское «яхр(а)» - «озеро». Вот тебе и уши от свиной туши...

Очень важным является мерянско-вепсский (было такое племя весь на Вологодчине) термин «лухт», обозначавший заливной луг. В мерянском языке, как мы видим, это слово сократилось на один согласный и стало звучать как «лух». Именно так объясняются названия сразу двух наших речек. Деревенские жители, естественно, отождествляют их с русским словом «луг». И в этом, благодаря случайному созвучию неродственных слов, они совершенно правы!

Вне «серий» остаются мерянские названия речек Кокши в Выксунском районе (есть аналог в Рязанской области, обозначает «сухая»), Кузомы в Павловском районе («еловая»), Кундолы в Варнавинском районе («туманная»), Нюжмы в Борском районе («крапивная»), Серги в Ковернинском районе («плотвичная», как и арзамасская Серёжа), Шорды либо Шормы в Сокольском районе (обозначает «лосиная»). Кроме того, две речки — кулебакская Мересть и выксунская Мяря — скорее всего, должны истолковываться как «принадлежащие мере».

Если финно-пермские речки, как помнят наши читатели, имели обыкновение оканчиваться на -юг, то мерянские гидронимы имеют окончание на -ех/-их, что обозначало одно и то же: река. Особенно много их у наших ивановских соседей — на территориях коренного расселения мери. «Лух, да Палех, да речка Ландех» — такой шутливой присказкой жители Золотого кольца обозначают дремучую ивановскую глушь.

На нашей территории самым известным мерянским названием этой «серии» является река и село Пурех в Чкаловском районе. Оно сопоставляется нами с речкой и деревней Пыра в Володарском районе и достаточно убедительно объясняется через финское слово per? (читается «перэ») — «задняя». В том же Володарском районе наличествует лесное озерцо Варех. Местное население на пальцах объяснило фольклористам, что, дескать, «вода черна, как вар». На самом деле основой этого названия является мерянское слово «вар»/ «вор» («лес»).

В Ветлужском районе протекает речка Колбиха — в Ярославской области есть ее аналог Колба, а во Владимирской — даже Колбаса! Колбаса в данном случае получается весьма постная: исходной формой для всех этих названий является мерянское слово «колб» («рыбный»). Река Люлих все там же в Володарском районе до недавних пор имела точный аналог — Люлиховский затон на Волге, покуда кто-то не додумался переименовать древнее название в затон имени Калинина. Основа первоначального наименования легко раскрывается через марийское диалектное слово «люльпо» («ольха»).

Названия мерянских озер обычно окончиваются на -яхр, что соответствует марийскому «йер», мордовскому «эрьке». Иногда мерянский элемент -яхр встречается и в названиях рек, самой известной из которых является подмосковная Яхрома. Об этой речке русские люди сложили такое объяснение: дескать, пошла купаться дочь местного князя, наколола пятку об острую ракушку и закричала: «Я хрома!». Конечно же, это только глуповатая легенда.

Кроме подмосковной Яхромы, в эту же «серию» входят костромская Яхренка, вологодская Яхреньга, владимирские Яхринка и Яхруша. Как нельзя лучше сюда вписывается речка Яхра в Городецком районе. Смысл у всех у них один и тот же — «река, вытекающая из озера».

Источник: Нижегородский рабочий, № 28 от 17.02.09 г.

Летом 2003 г. я побывал в музее в деревне Мартынове, находящейся на территории древнего Кацкого стана, а ныне в Мышкинском районе Ярославской области. В перерывах между экскурсиями мне удалось кратко побеседовать с председателем местного краеведческого клуба «Кацкая летопись» С. Н. Темняткиным на интересующую меня тему финно-угорской топонимики Ярославской области. В ходе беседы Сергей Николаевич предложил мне расшифровать названия рек Кацкого стана, а именно тех рек, названия которых имеют явно неславянское происхождение; и дал список названий этих рек с указанием ударений: Кáдка, Нéрга (Нéлгера), Нóрша, Пóйга, Балахóнка, Сúка, Мáнка, Шумарóнка, Пóздна, Щóковка, Рóговка, Сýтка.

Перед тем, как рассматривать эти непонятные на первый взгляд слова, обратимся вкратце к истории вопроса.

Вот что пишет выдающийся чешский археолог-славяновед Л. Нидерле в книге «Славянские древности» /1/:

«Установлено, что финны с давних времен обитали на Каме, Оке и Волге, где примерно в начале нашей эры часть их отделилась и ушла к Балтийскому морю, заняв берега Ботнического и Рижского заливов (позднейшие ямь, эсты и ливы). Насколько далеко продвинулись волжские финны в среднюю Русь и где именно они впервые встретились со славянами, неизвестно. Это вопрос, на который до сих пор нельзя дать точный ответ, так как мы не располагаем данными предварительных работ, как археологических (изучение финских могил), так и филологических (сбор и исследование финской топонимики средней России). Тем не менее, можно сказать, что Ярославская, Костромская, Московская, Владимирская, Рязанская и Тамбовская губернии первоначально были заселены финскими племенами...»

Далее приведем выдержку из книги известного русского историка В. О. Ключевского /2/:

«Финские племена водворялись среди лесов и болот центральной и северной России еще в то время, когда здесь не заметно никаких следов присутствия славян. Уже Иордан в VI в. знал некоторые из этих племен: в его искаженных именах северных народов, входивших в IV в. в состав готского королевства Германариха, можно прочесть эстов, весь, мерю, мордву, может быть, черемис.

В области Оки и верхней Волги в XI – XII вв. жили три финских племени: мурома, меря и весь. Начальная киевская летопись довольно точно обозначает места жительства этих племен: она знает мурому на нижней Оке, мерю по озерам Переяславскому и Ростовскому, весь в области Белоозера.

Ныне в центральной Великороссии нет уже живых остатков этих племен, но они оставили по себе память в ее географической номенклатуре. На обширном пространстве от Оки до Белого моря мы встречаем тысячи нерусских названий городов, сел и урочищ. Прислушиваясь к этим названиям, легко заметить, что они взяты из какого-то одного лексикона, что некогда на всем этом пространстве звучал один язык, которому принадлежали эти названия, и что он родня тем наречиям, на которых говорят туземное население нынешней Финляндии и финские инородцы Среднего Поволжья, мордва, черемисы…»

Общие замечания.

Присматриваясь в целом к списку рек, мы видим, что все эти названия женского рода, причем большинство названий (10-ть  из 12-ти) оканчиваются на «-ка» или сходное с ним «-га». На этот вопрос ответил еще В. О. Ключевский /2/: «Название самой Оки финского происхождения: это обрусевшая форма финского joki, что значит «река» вообще».

Известно, что у прибалтийско-финских народов приняты во многих случаях названия рек (и озер) состоящие из двух частей: первая – смысловая основа, вторая – слово joki (и jarvi), например:

Tervajoki – Смоляная река (около Выборга),
Волгейыги – Белая река (на севере Эстонии),
Пюхяярви – Святое озеро (южнее Приозерска).

Так что -ка или -га в конце названий многих ярославских рек - это остаток древнего финно-язычного слова со значением «река». А то, что, изменяясь под влиянием русского языка, все названия рек оказались женского рода, для местного финно-язычного населения в переходную эпоху двуязычия было безразлично, ведь финские существительные не различаются по родам /3/.

Важно заметить и то, что ударение в большинстве названий падает на первый слог. Это верный признак финно-угорских языков.

При расшифровке названий рек будут использованы словари современного финского и мокшанского языков, поскольку финны и мордва являются соответственно западными и восточными финно-язычными соседями ярославского края. Кроме того, по возможности, будет использован небольшой (около 80 слов) словарь мерянского языка, составленный  по результатам исследований украинского языковеда О. Б. Ткаченко /4/.

Рассмотрим названия рек, поддавшихся расшифровке, в порядке их расположения от верховьев к устью Кадки. Это стало возможным благодаря карте рек Кацкого стана, опубликованной в «Кацкой летописи» /5/, а то ведь даже на современных крупномасштабных картах – километровках, составленных на основе аэрофотосьемки, названия мелких рек (и тем более старинные названия) не указаны.

Река Нерга (Нелгера).

Это правый приток Кадки, ближе к устью которого стоит старинное село Рождествено.

Нерга → Нер – га

Смысловая основа этого названия имеет аналоги. Знаменитое озеро Неро у Ростова Великого переводится с языка мери как «Болото». Галичское озеро в Костромской области по-местному называется Нерон, то есть «Болотное озеро» /4/.

Близкие по звучанию финские слова:

neva – топь, трясина
noro – лощина

и мокшанское слово нюрень, означающее «водоросли», не противоречат тому, чтобы объяснить слово Нерга как Болотная река.

Рассмотрим другое название этой реки - Нелгера, которое мне любезно сообщил краевед С. Н. Темняткин, добавив при этом, что это древнее название реки присутствует в «Угличских писцовых книгах» XVII века, а в документах XIX века и ныне река называется только Нерга.

На реконструированном мерянском языке /4/ слово «nelê» /примечание I/ означает «глотать», на финском языке niellä – «глотать», на мокшанском языке нельгома означает «захват, изъятие чего-либо». Понятно, что смысл второго названия реки заключается в том, что болотистая местность, по которой она протекала, была очень опасна. По-видимому, в старину здесь были болотные топи, которые нередко засасывали людей. Образно говоря, зыбкие берега реки глотали неосторожных людей; человек, попавший сюда, не мог выбраться из трясины /примечание II/. Так что Нелгера означало буквально Глотающая река, по-другому – Топкая река.

Почему же со временем название реки изменилось?

Древнейшее финно-угорское население этих мест в I тыс. н. э. было в основном охотниками и рыболовами. Природа всюду была в первозданном виде, а, что касается нашей реки, то, судя по названию, берега ее представляли сплошную трясину, страшную для людей. В дальнейшем, по мере того, как население стало заниматься земледелием, в том числе, возможно, и под влиянием первых, просачивающихся сюда славян-переселенцев, люди стали интенсивно вырубать леса под пашню (подсечное земледелие). Реки стали мелеть, земля подсыхала, первозданные болота отступали. Трясина по берегам нашей реки постепенно исчезла. Хотя река все еще оставалась болотистой, но уже не такой опасной для людей.

Полагаю, что основная масса сельского населения и 500 и 300 лет назад все еще говорила на финском наречии, и река, изменившая свой облик под влиянием человека, была достаточно созвучно (на финском же наречии) переименована из «Глотающей»(Нелгера) просто в «Болотную»(Нерга), что соответствовало новой к тому времени действительности.

Кстати, и сейчас огромное поле вблизи Нерги (между берегом реки у Борисовки, Кривцова, Воскресенского с одной стороны и шоссе «Рождествено – Балакирево» с другой) покрыто сетью современных глубоких мелиоративных канав, в чем автор убедился лично, путешествуя там в 1989 г. Судя по карте /6/, площадь этой локальной мелиоративной сети составляет около 5 – 6 кв. км. А, если к ней добавить мелиоративную сеть на противоположном берегу Нерги, начинающуюся от Сопино и Глазова, то общая площадь мелиорации 9 – 10 квадратных километров оказывается самой обширной в Кацком стане.

Река Пойга.

Это один из самых протяженных правых притоков Кадки, впадающий в нее у деревни Дьяконово.

Пойга → По – йга

С большой долей достоверности можно заключить, что первоначальная основа этого названия оканчивалась гласным звуком, потому что и ныне она отделяется от последнего слога характерным кратким звуком «й». Более того, представляется, что именно по этой причине здесь в наибольшей степени сохранилось финско-язычное слово «йга» – река (по-фински joki, по-мерянски juk /4/).

Сохранившаяся основа «по» скорее всего восходит к финскому puu – дерево, в том числе и потому, что других слов с основой просто «по» ни в финском, ни в мокшанском словарях не обнаруживается.

Таким образом, можно полагать, что в старину название Пойга означало Река деревьев или Лесная река.

Именно так объяснил в свое время название реки Пуйга, протекающей в Тверской области, известный ученый в области финно-угорского языкознания А.И. Попов /9/.

Река Балахонка.

Балахонка впадает в реку Пойгу, которая в свою очередь является правым притоком Кадки. В названии Балахонка в первую очередь бросается в глаза необычное для финно-угорских языков ударение на букве о в 3-ем слоге. Это можно было бы объяснить, если предположить, что данное слово сложное и состоит из двух частей:

Балахонка → Бала – хонка,

причем второе слово хонка должно быть смысловым, тем более, что общее ударение падает на его первый слог. И действительно в финском языке есть буквально такое слово, которое ни с чем не спутаешь:

honka – сосна (высокая, гладкоствольная).
Относительно первой части в финском словаре можно сделать единственный выбор: valo – свет.

Следует заметить, что ни одно из исконно финских слов не начинается со звука, соответствующего латинской букве b (русское б). Вместе с тем «в мерянском языке двум славяно-русским фонемам б и в противостоит одна фонема β, занимающая между ними как бы среднее положение. Вследствие чего слова русского языка в ярославских диалектах передавались неточно: в ряде случаев вместо б в них произносилось в, а вместо в – б» /4/.

С учетом всего сказанного название Балахонка можно перевести как Светлая строевая сосна или просто Светлая сосна.

По-видимому, так же переводится и название известной московской улицы Волхонки, ведь Московская область была южной границей расселения древнего племени меря до прихода славян.

И в заключение, чтобы читатель не считал натяжкой использование мордовского словаря  только в ряде удобных случаев, приводим эти же слова на мокшанском языке: светлый – валда, сосна – пиче.

Река Манка.

Это левый приток реки Кадки в нижнем ее течении.

Манка → Ман – ка → Ма – н – ка

«Maa» в переводе с финского  языка означает «земля, страна». Буква н (латинское n в финских словах) в середине названия реки является показателем падежа Генитива. В финском языке слово в Генитиве всегда предшествует слову, которое оно определяет /3/, например:

mааn|presidenti – президент страны
maan|tie – шоссе (tie – дорога)
maan|mies – соотечественник, земляк (mies- мужчина)

Ясно, что в соответствии с этим принципом название Манка означает Река земли. Слово «земля» надо понимать здесь применительно к местным условиям. Ведь река Манка протекает по местности несколько возвышенной над обширными окружающими низинами. На таких возвышенных местах и селились в древности люди и считали это своей землей, своей страной. Наглядным показателем возвышенного места является то, что и в наше время здесь скопление населенных пунктов /примечание III/ и проходят основные шоссейные дороги. Одна из них – по левому берегу Манки от Богданки до Платунова. И пересекающее Манку шоссе из Рождествено в Углич, которое в обе стороны от Платунова проходит низины по многокилометровым насыпям.

Интересно то, что река с таким же названием есть в Карелии на Олонецком перешейке между Петрозаводском и Питкяранта. Это река Маньга и одноименный поселок Маньга. И здесь вдоль реки проходит единственная в большой округе шоссейная дорога. А ведь гораздо чаще основные дороги прокладываются по водоразделам и лишь по необходимости пересекают речные долины.

Возвращаясь к названию реки Манки, теперь можно еще более уточнить его смысл: Манка это – Река обитаемой земли или Река нашей земли («нашей» - с точки зрения живших в этой округе людей).

На мокшанском языке: земля, суша - мода; река – ляй. Таким образом, в очередной раз можно видеть, что язык древнего населения Кацкого стана скорее тяготеет к прибалтийско-финским языкам, нежели к восточно-финским.

Река Роговка.

Эта небольшая река протекает в ненаселенной, болотистой местности левобережья нижней Кадки. Казалось бы, ее название ассоциируется с какими-то рогами. Но причем тут рога? Это – скорее всего результат переосмысления древнего названия обрусевшим населением.

В соответствии с характеристикой местности обратим внимание  на такие созвучные названию реки слова финского языка: ruoho – «трава» и «ruoko» – тростник. Они звучат для русского человека почти одинаково. Да и по смыслу в том и другом случае речь идет о травянистой растительности.

С большой долей уверенности можно заключить, что Роговка в старину означала Тростниковая река или Травянистая река.

Это довольно распространенный топоним в прибалтийских финно-язычных странах. Вдающийся в море мыс около Таллинна называется «Рохунээме» - Травянистый мыс /7/. На карте Финляндии /8/ представлены 8 топонимов с основой руоко и руохо.

Для справки на мокшанском языке: трава – тише, тростник – нюдикс», сенди.

Река Шумаронка.

Это окруженный урочищами правый приток нижней Кадки, на котором стоит единственная деревня Дуново.

Шумаронка → Шу – мар – о – н – ка

В книге О. Б. Ткаченко «Мерянский язык» /4/ реконструировано мерянское слово «šomaŕ» /примечание I/ со значением «черника». Буква н в названии Шумаронка – показатель падежа Генитива, буква о – связка. Если следовать по этой канве, то получается, что Шумаронка означает Черничная река.

Но вызывает некоторое сомнение слово «черника». Автор /4/ реконструировал мерянское слово со значением «черника», отталкиваясь только от прозвища крестьянина XVI века «Шомарь», трактуя его при недостатке информации в очень искусственной обстановке.

Можно согласиться, что это слово–прозвище состоит из двух частей и его вторая часть «марь» означает «ягода»: marja (финск.) – ягода, марь (мокшанск.) – яблоко.

Но почему именно «черника», ведь по-фински: черный – musta, черника - mustikka
по-мокшански: черный – равжа, черника – шуля

В то же время основе шу-мар наиболее созвучно мокшанское слово шяймарь – «клюква», которое буквально означает «болотное яблоко», так как на мокшанском языке шяй – «болото». В финском языке основе «шу-мар» наиболее созвучно слово suo|muurain – «морошка», причем финское слово suo означает «болото».

Так что же означает первая часть шу смысловой основы нашего слова? «Черный», если следовать за автором /4/, или «болото»?

Изучая карту /6/, можно видеть, что топоним с основой шумар весьма распространен на северо-западе Ярославской области. Это река Шумаровка (в Некоузском районе около Борка), река Шумарка (в Борисоглебском районе), остров Шумаровский (на Рыбинском водохранилище), деревня Шамары (в Некоузском районе на реке Верексе), деревня Шумарово ( в Вологодской области на границе с Пошехонским районом). В большинстве случаев все эти топонимы и в наше время находятся в болотистых и малонаселенных местах. Не исключено и то, что название деревни Дуново на реке Шумаронке имеет в своей основе финское слово tundra – «тундра» /примечание IV/, что говорит само за себя.

В целом же все эти примеры показывают, что первая часть шу смысловой основы означает «болото».

К этому можно добавить и еще одно соображение. Известно, что в финском языке буква s звучит как среднее между русскими согласными с и ш /3/, поэтому в русской интерпретации финская буква s часто произносится и пишется как ш. Так, например, под Петербургом есть поселок и железнодорожная станция Шушары, по-фински Suosaari, что переводится как «Болотный остров» /9/.

С учетом всего сказанного можно полагать, что смысловая основа шумар означает «болотная ягода», скорее всего это самая распространенная болотная ягода – «клюква». И, следовательно, название Шумаронка означает Клюквенная река.

Заключение.

Итак, нам удалось раскрыть названия шести кацких рек:

Нерга (Нелгера) – Болотная (Топкая) река
Пойга – Лесная река
Балахонка – Светлая сосна
Манка – Река (обитаемой) земли
Роговка – Тростниковая река
Шумаронка – Клюквенная река

Оставшиеся пока нераскрытыми названия рек имеют неоднозначные (по словарям) и подчас слишком краткие смысловые основы и требуют дальнейшего изучения с привлечением дополнительной информации.

Выражаю благодарность С. Н. Темняткину за заинтересованное и полезное обсуждение материалов и многие, полученные от него сведения по географии и истории края.

Примечания.

I.    Здесь используется авторское написание мерянских слов, поскольку фонетика языка мери и других финских языков во многом отличается от русской, так что буквами русского алфавита невозможно точно передать звучание финскоязычных слов.

II. Современному, особенно городскому, человеку трудно представить опасность трясины. Автору этого очерка довелось увидеть настоящую топь в октябре 1974 г. вблизи деревни Посад (и ж. д. станции Токари) в 80 км к югу от Петрозаводска. Жители деревни показали мне, где собирать клюкву. Это было большое частично заболоченное озеро. Оно было окаймлено лесом, так что контуры озера четко просматривались. Поверхность озера непосредственно от твердого берега была покрыта болотным кочковатым мхом, то есть трясиной, которая волнообразно колебалась, когда по ней осторожно шел человек. Ближе к середине озера-болота виднелась темная открытая вода, и только местные жители знали невидимую границу, до которой можно было идти в сторону открытой воды. Дальше слой плавающего мха становился тоньше, и человек неминуемо и безвозвратно провалился бы в топь.

III. Вот интересные подробности, полученные от краеведа С. Н. Темняткина.

В XVI – XVII вв. вдоль реки Манки располагалась целая цепочка селений, большинство которых не дожили до наших дней. Вот они от истока до устья (на протяжении около 8 км): Мартынково, Ескино, Платуново, Костево Большое, Ясково, Буйково, Костево Малое, Богданка. А современное шоссе – это участок шоссейной дороги еще XVIII века из Петербурга через Углич в Москву, построенной при Екатерине II.

Жители Платунова и Костева с тяготеющим к ним Никулином всегда ощущали себя несколько на особицу и даже добились в конце XIX века создания самостоятельной Платуновской волости с населением немногим более 600 человек (хотя по законам Российской империи в волости должно было жить около 5 тысяч человек).

IV. Слово «тундра» в русском языке заимствовано из финских говоров.

Список литературы.

1.   Л. Нидерле. Славянские древности. Пер. с чешского. – М.: Алетейа, 2001. – 592 с.
2.   В. О. Ключевский. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. – М.: Мысль, 1997.
3.   В. В. Чернявская. Учебник финского языка – СПб.: Аспет Плюс, 2002. – 320 с.
4.   О. Б. Ткаченко. Мерянский язык – Киев.: Наукова думка, 1985. – 207 с.
5.   «Кацкая летопись» №1 (122), 2003. Журнал краеведов Кацкого стана. «Мышкинская типография» – г. Мышкин Ярославской области.
6.   Атлас Ярославской области. Масштаб 1 : 100000. АСТ-Пресс «Картография», М., 2002.
7.   Карта «Эстонская ССР». Масштаб 1 : 600000. ГУГК, Москва, 1969.
8.   Финляндия 2002. Автодорожная карта. Масштаб 1 : 850000. «Дискус медиа», СПб
9.   А. И. Попов. Следы времен минувших – Ленинград: Наука, 1981. – 206 с.
10.    Мокшень-рузонь валкс – Русско-мокшанский словарь. Саранск: Мордовскяй книжнай издательствась, 1993, 448 с.

О названиях рек Кацкого стана. Опубликовано:  «Кацкая летопись» № 2 (127), 2004 - Мышкин Ярославской области. Шварев Николай Михайлович